Я вспоминал крутую маленькую аллею, прокаженные руины и обуглившиеся бревна, торчавшие в небо. На разбитой мостовой лежала мертвая собака, раздавленная проходившим автомобилем. Никто не побеспокоился убрать останки. Рой мясных мух поднимался от наполовину вывалившихся внутренностей. Клочья оставшихся крыш, причудливые секции кирпичной кладки как гигантские глыбы многослойной нуги, перевернутые мусорные баки, крысы при ярком свете дня. Каждое второе здание было разрушено, но даже частично пригодные для жилья дома были пусты. Расщепленные рамы окон лежали в кучах, как баррикады. Через кучи мусора вела истоптанная тропка.

Два матроса прислонились к стене лицом друг к другу. «Не волнуйся, приятель. Я поставлю тебе женщину.[59] Тебе она нужна — у тебя же просто из ушей течет. Пойдем, иначе все прокиснет и свернется, если ты не кончишь в ближайшее время».

Хриплые крики, затем обиженное, нервное тявканье собаки.

С напрягшимися членами они стояли по двое в длинной очереди снаружи медпункта в конце тропинки. Всем приходилось проходить сквозь строй. Время от времени дородный старшина лазарета высовывал свою голову и громко ревел: «Следующие пятеро! И кончайте по быстрому — я не потерплю здесь кого-нибудь дольше пяти минут!»

Матросы ухмылялись. У каждого одна рука была в кармане, которой перебирали свои гениталии. Почти все в другой руке держали сигарету. Клубился дым от нервных затяжек.

Только медицинская палата могла похвастаться белой краской. Внутри маслянистые стены были отвратительного желтого цвета. Воздух благоухал спермой и потом. Никакой загородки — никакого даже рудиментарного прикрытия функции организма.

Мадам на своем деревянном троне прижимала к расщелине своей груди между гигантских титек мерзкую комнатную собачонку. «Выглядит как большая жирная задница,» — произнес кто-то. «Я бы ни за какие коврижки не согласился бы на нее залезть».

Старая проститутка ухватила несколько слов из немецкой речи. «Allons-y, les gars! Keine Zeit — los, los, nix Maschine kaputt!»[60]

Когда она говорила, пальцы ее левой руки ползали вверх и вниз по ее правому предплечью как толстые личинки. Она тяжело дышала, быстро делала глоток пива и вытирала уголки рта пухлым пальцем — деликатно, чтобы не повредить макияж. Над ее троном висел плакат с изображенным на нем безвкусным петушком и надписью: «Quand ce cog chantera, crédit on donnera».

Каждому клиенту она пыталась продать что-нибудь из своих коллекций порнографических фотографий. Кто-то уперся: «Отстань, тетушка. Кому нужна демонстрация прелестей? Я чертовски близок к ним сейчас вживую».