Я беспомощно огляделся. Ничего нельзя сделать — только забиться поглубже в свой угол. Тотчас же каждый сустав и мускул заявил о своем присутствии. Я чувствовал себя распятым на дыбе. Это наверняка мышечное похмелье от всех этих передач с разворотом ведер с водой…

Командир продолжал весело говорить своим глубоким басом. Это нервировало меня до тех пор, пока я не осознал, что шум наверху был прикрытием для возможности нормально разговаривать — и тогда знакомое рычание Старика стало утешением.

«Там должно быть час пик,» — услышал я его слова. Обычное хладнокровие, но оно не ввело меня в заблуждение. Мне было видно, как он исподтишка массировал свою спину, и слышал, как время от времени он издавал подавляемый стон. Единственной уступкой Старика попавшей в нас бомбе и его падению с трапа было пару раз вылеживание минут по пятнадцать на своей койке.

Реакция Стармеха к шуму наверху была менее удачной. На его губах умерли слова, а глаза метались из стороны в сторону. Никто больше не разговаривал.

Мне страстно хотелось финального занавеса — чтобы наши актеры появились из-за кулис и сыграли свои обычные роли.

Наконец шум стих. Командир глянул на меня и удовлетворенно кивнул, почти как если бы это он выключил звук для моего удовольствия.

Стармех быстро глотнул яблочно сока и снова исчез. Я почти был готов подавить свои комплексы и прямо спросить Командира — как обстоят дела, но он со стоном выпрямился и направился в корму.

Я не смог придумать ничего лучше, как последовать за ним в надежде задержать его в центральном посту. Но его нигде не было видно — должно быть он пошел дальше в корму. У меня было тягостное чувство, что там что-то неладно. Мне надо было слушать более внимательно, бороться с туманом, угрожавшим закрыть мое сознание.

Но дымка сонливости становилась все плотнее. Я решил, что в конце концов лучше отключиться на время. Всем время от времени требовалось поспать — никакого смысла нет болтаться в борьбе с этим желанием.

Я пробрался в кубрик старшин в состоянии, подобном трансу. Самым сложным делом было взобраться на свою койку. После судорожных подпрыгиваний и ерзания мне это в конце концов удалось.

Я расстегнул воротник и рубашку до пояса, ослабил брючный ремень, выпятил живот, втянул его, вытянулся, глубоко выдохнул. Я лежал как труп в гробу, а регенеративный патрон был моим погребальным венком. Близко надо мной был подволок с его блестящими белыми поперечными балками и рядами заклепок. На головках заклепок собрались капли конденсата, но недостаточно большие, чтобы упасть. Маленькие полусферы висели как Дамоклов меч. Глядя сквозь кольца занавески, я мог видеть наверху бесчисленные трубы, идущие вдоль прохода. Посреди них был выкрашенный серой краской ящик громкоговорителя. По корабельной громкой связи ни единого звука. Даже его привычные шипение и треск прекратились. Это неплохо при отсутствии каких-либо причин для оптимистических объявлений. Никаких шумов от механизмов — даже малейшего гула. Ни единого произнесенного слова или звука прочищаемого горла, даже при том, что в отсеке я был не один. Я все еще не привык к тишине. Она пронизывала все насквозь.