До двери было шагов десять. Я следил, затаив дыхание — дойдет ли он? На пятом шаге он конвульсивно прижал руку ко рту; на шестом он зашатался и упал на колени. Вдруг он закрыл лицо руками и начал кашлять. Он кашлял, как кашляют в агонии чахоточные, как кашлял Карлос. Карлос умер. Значит, О’Брайен тоже умирал? Я не мог этого понять, не мог охватить умом, что О’Брайен уходит из моей жизни. Я сидел, не сводя с него глаз. Он подтянул ноги к туловищу и упал на бок. Его глаза еще раз встретились с моими, и мне почудилось, что он улыбнулся. Его тело дернулось и замерло.

Умер. Я свободен… Он никогда не узнает, где она, никогда.

У дверей послышался жуткий, дикий смех:

— Га-га-га! Я спас вас, сеньор! Я защитил вас. Мы братья с вами!

В рассеивающемся синеватом сумраке прыгала и кривлялась нелепая фигура Саласара.

Меня вдруг охватило отвращение. Я даже предпочел бы, чтобы О’Брайен, лежавший на полу, ожил — такую брезгливость я вдруг почувствовал к его убийце. Я не отрываясь смотрел на них обоих.

О’Брайен умер… Только теперь я понял, как должен был мучиться неизвестностью человек, чтобы решиться прийти сюда. О’Брайен умер… А я? Могу ли я уйти сейчас отсюда, уйти к Серафине? Где-то она сейчас? О’Брайен умер, умер. А я…

И вдруг я понял, что теперь, когда ирландца не было на свете, ничто не может спасти меня от выдачи адмиралу. Ничто…

Саласар в коридоре кричал навстречу приближающимся шагам: "Ага! Ага! Идите, сеньор алькальд. Идите, храбрые солдаты! Смотрите, что я сделал!"

На заре должны были явиться за "пойманным пиратом". О’Брайена уже не было в живых — и старого судью "первой инстанции" прислали, чтоб опознать арестанта. Он сразу указал меня: меня он знал. Не было и речи о Николсе — он сидел за какую-то кражу, нарочно подстроенную О’Брайеном.

Судья был абсолютно глух ко всем моим протестам.

— Сеньор должен все эти доводы сберечь для своих соотечественников, — отвечал он. — Я имею основание поступать так, а не иначе. — Призвать О’Брайена в свидетели было поздно. Саласар ничем не мог помочь: он был задержан за убийство. Солдаты у ворот с насмешками и издевательствами схватили меня за руки и потащили по городу к посту.

Мы шли сквозь серый предрассветный туман. Кровь О’Брайена засохла на моем лице и платье. Даже самому себе я казался жалким и несчастным. У скользких сходней на берегу толстый коротенький человек о чем-то расспрашивал негритянку. Он широко раскрыл глаза при виде меня. Это был Вильямс — значит, "Лион" еще не ушел. Если он заговорит со мной — все пропало. Испанцы догадаются, что он имеет отношение к Серафине, обыщут корабль, заберут ее, может быть, замуруют в монастырь… Теперь, когда я направлялся в Англию, она тоже должна была ехать туда — во что бы то ни стало.