Этот человек был настоящим маньяком: битый час он говорил о том, как уничтожить О’Брайена. В конце коридора показалась длинная фигура.

— Пойдемте, — любезно произнес Саласар, — ужин ждет нас.

За столом уже сидел длинный штурман с "Темзы". Да, это несомненно был он. Его щеки так же, как тогда, когда он лежал в своей конуре на "Темзе", лоснились, как лакированные. Челюсти беззвучно двигались.

— Ага! — пробурчал он. — Все-таки вы туда поехали!

Саласар принялся меня угощать. Еду подавали на серебряных блюдах, лакей с салфеткой прислуживал нам. Мне было как-то не по себе: я не мог себе представить, что можно и чего нельзя было говорить при них. Кубинец был глуп до чрезвычайности; но, очевидно, искренно ненавидел О’Брайена. Но Николс…

Саласар болтал что-то о поваре, вывезенном из Парижа. Николс искоса взглянул на него и пробурчал по-английски:

— Все-таки поехали туда. А теперь он вас зацапал.

Я не ответил ничего, а он добавил:

— Я все про вас знаю.

— Очевидно, больше, чем я о вас, — ответил я.

Он вдруг вскочил и посмотрел за дверь. Потом сел и сказал:

— Я ничего не боюсь. Я в безопасности.

— Сеньор — мой друг, — проговорил по-испански Саласар. — Всякий, кто ненавидит этого дьявола, мне друг.

— Я ничего не боюсь, — повторил Николс. — Я слишком много знаю штук о нашем приятеле, господине разбойнике. — Он понизил голос: — Говорят, вас засадили за пиратство, а? — Его глаза испуганно бегали. — Скажите, за пиратство, а? И надолго, а? Что? Неужто жалко вам сказать? Ведь мы в один переплет попали! Я вам еще помогу!

Саласар нечаянно уронил серебряный кубок. Николс вздрогнул и так подскочил, что чуть не свалился. Он схватил бутылку с водкой и залпом выпил.

— Я не боюсь никакого черта! — сказал он.

— Тот человек в моих руках. Он меня не выдаст. Я уж знаю! Он все свалит на вас!

— Я не знаю, что он собирается делать, — ответил я.

Саласар внезапно наклонился ко мне.

— Не расскажет ли сеньор о героической смерти почтенного дона, если это не оживит опять горе сеньора?