Вильямс уже проталкивался к страже.

— Молчание, — гаркнул я, не глядя в его сторону: — снимитесь с якоря, уходите… Скажите Себрайту…

Моя охрана, очевидно, решила, что я сошел с ума — крепче стеснилась вокруг меня. Я не протестовал, и мы спустились по сходням, оттолкнув Вильямса в сторону. Он растерянно смотрел мне вслед и о чем-то расспрашивал жандарма.

Военная шлюпка с матросами в английской форме летела нам навстречу. Англия! Родина! Я верил, что там мне удастся доказать свою невинность и избежать виселицы. Если бы только Вильямс не свалял дурака, — вся моя надежда была на умного Себрайта.

Начальник отряда, приведшего меня, сказал лейтенанту с флагманского корабля:

— Имею честь вверить бдительности вашей милости арестанта, обещанного его превосходительству, английскому адмиралу. Вот бумаги, где изложены его преступления. Я попрошу расписку.

Лейтенант быстро подписал бумажку и, сурово взглянув на меня, приказал сопровождавшему его матросу:

— Надеть на арестанта наручники. Это опасный парень.

Глава III

Глава III

Первое доброе слово, которое я услышал после долгих месяцев, произнес мой тюремный надзиратель в Ньюгете[54]. Меня только что привели с допроса от судебного следователя. Следователь, злой красноглазый человек, шипел на меня при попытке объяснить ему что-либо:

— Приберегите ваше вранье для сессии суда. У меня есть только время вас зарегистрировать. Черт побери ваших испанцев: неужели они не могут переводить свои собственные бумаги? — Он подписал что-то скрипящим гусиным пером и пробурчал: — Давайте следующего.

Я вернулся в Ньюгет.

Мой тюремщик, кривоногий, похожий на содержателя гостиницы, с красно-лиловым носом и водянистыми глазами, проговорил, когда тяжелые железные ворота с грохотом захлопнулись за мной:

— Пойдем скорей… Увидишь штуку… Проповедь смертникам. Тебе полезно. Там в часовне и смертники, и всех троих завтра вздернут. Вчистую.

Мы вошли в высокую пустую часовню. Даже за дверью был слышен гремящий голос проповедника. Человек триста арестантов в сопровождении тюремщиков заполнили все скамьи. Мой тюремщик сорвал с меня шапку и втиснул в ложу у дверей.

— Стань на колени, — хрипло прошептал он.

Я опустился на колени. Господин в новом парике громовым голосом читал речь, изредка подымая руки к небу. За ним сидел маленький человечек в старом паричке и тихонько дремал. По грязным стенам часовни плясали тени. Две свечи горели на столе.

— Те, что изыдут из жизни на судах, одетых тьмою, бедные мои братья!.. — гремел проповедник, вытягивая руку по направлению к высокому ящику, выкрашенному в черный цвет и стоящему посреди часовни.