А в Переделкине однажды произошел такой случай. «К ней пришла женщина, которая по долгу службы интересовалась литературным наследием поэта Асеева. Они разговорились, а потом Асеева играла на пианино. Когда женщина ушла, со второго этажа спустился Зверев и в припадке ревности ударил Асееву по щеке. Он кричал: “Почему ты играла дважды?! Ты отняла у меня мое время!”», — свидетельствовал Владислав Шумский. В холодные вечера на даче Зверев, дабы согреть свою Дульсинею, топил печку собраниями сочинений Асеева. Вот когда они пригодились.

До сих пор бытует легенда о несметных богатствах Зверева, хранившихся у Асеевой дома. Дескать, самые лучшие свои работы художник спрятал у нее под кроватью, показывая только избранным. Счастливчики утверждают — эти работы очень высокого музейного уровня. Другой вопрос — куда они подевались? Тем не менее Асеева не только стала любимой моделью художника, создавшего немало чудных акварелей с ее ликом, но и помогала продавать Толе его произведения. В последние годы их романа она старалась не пускать его в квартиру (надоели пьяные дебоши): приоткрыв на цепочке дверь, в которую он ломился, Асеева выдавала возлюбленному по червонцу в день. Некоторое охлаждение их отношений, можно сказать дистанцирование, произошло к радости сестер Асеевой, не безуспешно боровшихся с Толей. В отличие от любимой «старухи» их он называл «чердачными старухами».

Что же касается Толиного рукоприкладства и оскорблений Асеевой, то у нормальных людей все это вызывало желание либо спустить Зверева с лестницы, либо вызвать милицию. И лишь избранные осознавали всю глубину их отношений. «Меня однажды поразил его телефонный разговор с Асеевой. Он невероятно ее ругал, ругал последними отборными словами, и я не мог просто этого выдержать. “Послушай, — сказал я ему, — или немедленно прекрати все это, или просто выматывайся отсюда. Я не могу все это слушать”. Но он продолжал крыть ее в трубку, а она, к великому моему удивлению, все это выслушивала и даже в тон ему что-то ответила. И тут я подумал: “Это у меня чего-то не хватает, а не у них”. Я понял, что сам не созрел еще до таких не просто хороших, а больших, мощных отношений. Отношения их, если так можно выразиться, я назвал бы именно мощными. Они были очень сложными. Это были равные отношения. Она его безумно любила. Я думаю, что он был человеком, который мог ей что-то заменить, что-то напомнить, что-то создать в ее где-то уже неприкаянной старости. Ведь ей самой доставалось уже очень мало», — пишет Немухин.

Мода на Зверева, как и следовало ожидать, с конца 1960-х годов развела его с Костаки, который постепенно утратил свое влияние на него в качестве главного менеджера и распространителя. Толя жил уже не только у него, а где попало, выдавая на-гора в благодарность за кров и стол горы своих шедевров. Хорошо бы, конечно, было привязать его к одному месту — но ведь человек не собака. Похоже, что и сам художник стал в некоторой степени тяготиться опекой грека-коллекционера. Неудивительно, что тот вскоре усмотрел в работах Зверева спад, сказавшийся в неспособности испортившегося Зверева ковать шедевры. А вот народу — нравилось! И писал Толя всех без разбору, и качество его работ постепенно утекло в количество. Быть может, по этой причине — когда Зверева не знал разве что ленивый — утрачивается в некоторой степени его богемность. Дистанция между ним и населением постепенно сокращалась, а ведь у истинной богемы она, эта дистанция, непременно должна присутствовать: не следует пить напропалую со всеми и их же рисовать.