Он стал доступен всем благодаря водке. Не стоит забывать и о вредном ее влиянии на творчество художника: если бы Тимофеич успевал, и он бы и ее, родимую, лил на свои холсты. Но в данном случае любимый многими напиток употреблялся им вовнутрь, и руки уже не те стали, и глаза, так сказать, в организме произошли необратимые изменения. Да и память начала подводить — а ведь когда-то он мог прочитать всего «Евгения Онегина» наизусть! Да сколько же можно пить… А можно сказать и по-другому: сколько модно пить? Приведем мнение Паолы Волковой: «Никогда не было разговора о деньгах, потому что не было такого предмета, как деньги, в обиходе. Я не знаю, как мы жили, но были милы. И пили, естественно. Сам по себе алкоголизм — омерзительная вещь, как я сейчас понимаю, но тогда он был предметом большого шика. Одним из самых шикарных принцев богемы был Анатолий Зверев, они ходили вместе с Димой Плавинским. И о том, как они пили, ходили легенды по Москве. Но они же были великими художниками. Более того, мы только сейчас и можем оценить, до какой же степени они были художниками. Это был стиль времени. Эрнст Неизвестный пил не просто. Он перепивал всех».

В 1970-е годы многие спивались, другие же, взяв себя в руки, покидали родину. Тут уместна дискуссия на тему «Пропивается ли талант?», но открывать ее мы не будем, поскольку подобных примеров среди творческих людей предостаточно. Пили многие, но далеко не все относились к богеме, как Зверев.

С середины 1970-х годов Зверева пытаются встроить в официальный формат Союза художников — и он совсем этому не противится. Хотя зачем ему это? Зверевские акварели демонстрируются и на ВДНХ в ставшем знаменитом в связи с художественными выставками павильоне «Пчеловодство» (вместо пчел и ульев — причудливость советского времени все-таки способна удивить и сейчас: например, субботники проводились по средам). Ну и, конечно, верх признания — горком графиков на Малой Грузинской, 28, где жил Высоцкий с Мариной Влади. Зверева частенько можно было встретить в этом выставочном зале сидящим в уголке и рисовавшим очередного первого встречного, само собой, за «пол-литру» или пиво. Оставалось лишь дождаться персональной выставки в Манеже. Не сомневаюсь, что народ повалил бы туда не в меньшем числе, чем на Глазунова.

Как-то проспавшись утром в очередном пристанище и вспомнив, наконец, что было вчера, Зверев сформулировал свое понимание происходящего в нем угасания таланта: «Да кто я в этой стране? Никто! А на Западе меня гением считают!» Потому и везли выезжавшие из СССР граждане Толины картины с собой, знали — что и куда везти. С одной из своих почитательниц он пошел против принципов в буквальном смысле — заявился в ДЭЗ, чтобы подписать дарственную на картины, которым предстояло выехать вместе с их хозяйкой в эмиграцию. Для него это был поступок — нарушить свой собственный запрет на какое-либо общение с Софьей Власьевной, которую он игнорировал и презирал даже на уровне ДЭЗа с его вечно поддатыми водопроводчиками. И что же — картины его вывезти не удалось, ибо, как заявили уже в иной, более солидной конторе, никакие дарственные не дают основания на вывоз работ Зверева из СССР: «Вывозите кого угодно, только не Зверева. Его работы не подлежат выкупу для дальнейшего вывоза за пределы СССР». Костаки, правда, благодаря своим связям удалось вывезти в Грецию около трехсот зверевских шедевров. Теперь в Греции все есть.