За столом на обеде из всего посольства присутствовал один Сахиб Джелял. Он произнес остроумный спич и пил что-то из бокала. Его свиту и воинственную челядь кормили на открытом айване, поближе к кухне. Но пил ли Сахиб Джелял в Белой гостиной кофе после обеда, мистер Эбенезер не припомнил. Очень уж господин генерал усердно подливал в рюмки крепчайший бренди и себе, и хозяину.

Постанывая от головной боли, мистер Эбенезер допрашивал на рассвете сикха дворецкого. Удалось выяснить, что господин бухарский «раджа» со всей своей свитой сразу же после обеда отбыл из Пешавера. Выглядел отъезд вполне естественно, потому что переговоры с Англо-Индийским департаментом были завершены еще накануне, и господин Джелял спешил возвратиться в Кала-и-Фатту с докладом своему повелителю.

И, конечно, усматривать какую бы то ни было связь между временным исчезновением списка клиентов и кем-либо из членов бухарского посольства не имелось прямых оснований.

Дворецкий сикх помнил йога и даже знал его по имени — Молиар. Он, оказывается, помогал дворецкому до и во время обеда и, вполне естественно, бегал по всему бунгало. Очень предупредительный и обходительный господин Молиар. В кабинет сахиба ему не за чем было заходить. Правда, в кабинете стояли корзины с фруктами, но дворецкий самолично подавал их гостям.

КАРАКУЛЬ

КАРАКУЛЬ

Имеющий двух жен не нуждается в собаке.

Один горшок упрекает другой за то, что у него дно снаружи почернело.

Утро началось неприятной приметой. Прямо над постелью висел паук. Не то чтоб он имел угрожающий или отвратительный вид. Просто обыкновенный паук, паучишко.

Но со времени, когда Алимхан взял в жены француженку Люси д'Арвье, он запомнил, что увидеть паука утром — значит к печали, к неприятности — matin chagrin. Иное дело паук в полдень. Это к хорошему аппетиту. А вечером пауки сулят надежду.

Паук с утра потянул за своей паутиной неприятности. В спальню эмира заявилась, не спросившись, хохотушка Амина, молоденькая хотанка — «статс-дама» госпожи Бош-хатын. И не потому огорчился Алимхан, что увидел быстроглазую Амину у своего ложа. В старинной тюркской поэме про хотанку написано: «У нее на нежной белой груди два белых снежных холма». Но даже хотанская прелестница в роли вестника Бош-хатын не доставляет радости.

Слегка пнув в бок разомлевшую в утреннем сне юную Резван и проворчав: «Прикрылась бы, что ли…» — Алимхан, кряхтя, поднялся, сгреб с резного столика четки и, позевывая, поплелся за вестницей неприятностей. Да и что можно было ждать от Бош-хатын, пусть «первой», пусть «главной», когда с ней уже прожив четверть века.