— Вот ты какой царь! — словно впервые разглядел Сахиб Джелял Гулама Шо. — Я поверил, что ты царь, а ты — базарчи.

При свете светильника — чирага — видно было, как совсем младенчески сморщилось бугристое, будто вырубленное из арчового полена, козлобородое лицо царя. И Сахиб Джелял даже склонил голову набок, ожидая, что тишину хижины пронзит визгливое блеяние.

— По красоте ты верблюд, по пению — ишак, — пробормотал он, но вслух сказал другое: — Тебе платят английские гинеи. Темные тучи закручивают вихри, те темные дела обеляются взятками. Отец кислое яблоко ест, а у детей оскомина. Ты отец мастуджцев. Что ты даешь своему народу, своим детям? А? А многие ли твои люди сохраняют от тех ста гиней жизнь и здоровье? У тебя они в Мастудже с голоду пухнут. От похлебки из камней не растолстеешь.

Ничего не говоря, Гулам Шо с упрямством дервиша на зикре — радении мотал головой и раскачивался всем туловищем из стороны в сторону.

— А если твоим мастуджцам придется еще тащить на себе железные пушки на бадахшанский перевал, куда и горный киик не забирается, что с мужчинами и женщинами Мастуджа будет? Золотые гинеи ты положишь себе в сундук, а живых людей в могилу, да?

— «Аджаль» — смертный час предопределен изначала!

— Хватит молоть вздор. Ползаешь ты в пыли. Разве удел человека — бояться тиранов? Заставляют они людей разбивать камни, но люди могут разбивать головы тех, кто заставляет. Надо знать, кого сейчас бояться больше — дьявола или той, которая там. — Он посмотрел на дверь, за которой высилась гора Рыба, и Гулам Шо весь затрясся. — Она сидит у очага и рисует волшебные узоры. Она знает, что друг всем — ничей друг.

Сахиб Джелял сделал паузу и смотрел в темно-синий четырехугольник распахнутой двери, на серебристые в волшебных отсветах бока и спины валунов-гигантов, на рдевшие красными огоньками на противоположном склоне долины редкие селения. Он сурово поджимал губы: «Разве царя разагитируешь? Царь есть царь. Но не всё потеряно. Гулам Шо суеверен. Он боится белой Змеи. И если он боится англичан, то еще больше боится Живого Бога».

Царь Мастуджа, вращая глазами и всё шире открывая рот, смотрел на благообразное, с прикрытыми глазами, лицо невозмутимого Сахиба Джеляла и трепетно ждал его слова, кого же следует еще бояться…

— Охо-хо! — поднялся с места Сахиб Джелял. Голос его теперь глухо звучал откуда-то из сумрака, сгустившегося под низким черным потолком. — Ох-хо, кости мои говорят: послезавтра разыграется непогода; клянусь, на перевалах опять разразится буран. Зима еще раз вернется, еще на недельку. Скажи, Гулам Шо, в Мастудже все люди верят в Живого Бога?