— Товарищ командир, его надо опасаться.

— Ну вот, Алиев, и смотрите в оба.

— Слушаюсь. Есть смотреть в оба!

Больше никто не кричал: «Не ходи дальше!» Но чья-то невидимая рука все же чинила помехи. Хотя документы обеспечивали ему свободный проезд по всей провинции, но нашелся в селении Синджитаг некий корнейль, которому вдруг пришла охота придраться к состоянию машины Алиева.

— Какой плохой автомобиль! О! — сочувствовал корнейль, чересчур полный, даже одутловатый пуштун. — Не могу допустить, чтобы такой высокопоставленный советский генерал попал в аварию.

Но Алиев просто нагрубил:

— Отойдите с дороги! Одежда ветхая, зато кости крепкие.

И, обдав корнейля выхлопными газами и пылью, машина помчалась по дороге. На замечание Мансурова бакинец ответил:

— Еще чего! Вечно подсказывают, что делать, а сами не делают. Разве это дорога? По ней и на верблюде можно в аварию влопаться. Этот корнейль интриган по призванию. Явно не хотел нас пускать в Бадхыз.

Алиев оказался прав. Ночью в крошечном селении — груде глины и сырцового кирпича, слепленных черной грязью, с улочками, полными той же черной грязью, — их появление вызвало переполох, хотя, вернее всего, переполох инсценировали по указанию корнейля. Стрельба была оглушительная, благо каждый пуштун с винтовкой не расстается. Во тьме кромешной стреляли пуштуны, куда — сами не видели и не знали. И положение было тревожным, пока порядок не восстановил не кто иной, как сам неожиданно объявившийся Аббас Кули.

В хижине у очага Аббас Кули предстал во всем блеске воинственного контрабандиста. Грязная заплатанная чуха, постолы, пестрые, перевязанные бечевкой вместо шнурков, белые козьего пуха чулки, огромные, искрящиеся в отблесках красного пламени костра глаза, кусты бровей, усы жгутами, жемчужного блеска зубы в сияющей улыбке. И, конечно, винтовка, патронташи, ремни и ремешки!

Первым движением Мансурова было обнять Аббаса Кули, похлопать по спине, обменяться приветствиями — персидскими, русскими, туркменскими, афганскими и… посмеяться.

— Вы, Аббас Кули! Откуда?

— Я — всюду. Бадхыз — мой дом. Камни тропинок — мой ковер. Узнал, что беда грозит вашей голове, поспешил.

— Но что случилось? Стрельба? У меня же договоренность с губернатором.

— Шакал курами не насытился.

— Кто? Мюршид? Но я оставил фанатика в трехстах километрах, больного, чуть дышащего.

— Мюршид здесь… Шакалы быстро бегают, гады. На то он и шейх, чтобы поспевать всюду.

— Чего ему надо?

— Змея жалит ногу пастуха. Змея боится, как бы пастух не размозжил ей голову камнем. Хочет опередить. Мюршид подговорил своих здесь в селении. Зарезал для них барана… Дайте муфтию взятку, и он дозволит кушать мясо дохлого ишака… Мюршид не хочет, чтобы великий воин встретился с великим Джемшидом и… с одной уважаемой особой… Молчу, молчу.