Но и тогда все уже могли отмечать, что новый Государь уже отличается целым рядом серьёзных отличий от своих предшественников. И едва ли не главным (и достаточно неожиданным) отличием многим казалась его громадная отстранённость от суеты и мишуры светской жизни. Очень скоро (и тоже неожиданным) оказалось подчёркнутое проявление русскости в отношении к наградам: царь запретил ношение иностранных орденов! Награды заслуживать нужно от своего собственного Отечества и больше ни от кого.

Нужно сказать и о ещё бо́льшем – ещё со времени великокняжеского, а потом цесаревичского отмечалась его собственная нерасположенность к любым наградам. Сам награждал скупо и то лишь по представлению. А вручая орден, мог с любезной улыбкой сказать, что будет «очень рад, если это может доставить Вам удовольствие».

И награждённые порой сомневались – сказано ли это от доброты душевной или же со скрытой иронией!

И в целом роскошные нагрудные «иконостасы» его прямо сердили, и порой он не скрывал своего неудовольствия такими наградными излишествами. Вот здесь, очевидно, нам будет уместно сказать, что за поход 1877 года он никого не представил к награде, и это справедливо обидело военных, служивших в его корпусе. Наверняка эта обида была совершенно обоснованной.

Сам-то он считал, что главной «наградой» отличившимся могут быть его личное доверие и уважение. Но ведь люди всегда очень высоко ценили государственные награды, и в этом случае мнение будущего Государя сильно расходилось с общепринятым. (И за что бы военным после этого его любить?)

Поздней, уже в царские годы, он несколько изменил своё отношение к наградам и уже и сам представлял к награждению и лично сам вручал знаки доблести и чести. Так, 1888 году, во время кавказской поездки он бывал в госпиталях, подолгу разговаривал с ранеными и лично вручал им награды. Это производило прекрасное впечатление, но это уже реальность зрелых лет правления, а предшествующие ему годы нанесли обиду многим военным людям, полагавшим себя незаслуженно обойдёнными высочайшим вниманием. В этом вопросе они не могли и не хотели понять Александра Александровича.

Но и в целом для очень многих понимание Государя давалось очень нелегко. И это признавал его главный друг граф Шереметев. Он так и писал в своих воспоминаниях, что этого царя «понять было много трудней, нежели многих других!»

И такое непонимание было вполне естественным для людей высшего света, ведь они были по-европейски утончённые и по-европейски безнациональны. И непременно ожидали от императора чего-то гораздо более материального, нежели его уважение. Им было весьма трудно почувствовать к нему душевную родственность и человеческую близость.