Да, императрица Мария Фёдоровна самозабвенно любила танцевать, а для её супруга балы были «пустым времяпровождением», и он почти ненавидел их. Он с трудом терпел все сопутствующие им правила… Одно из них гласило, что если император покидает был, то точно также должна поступить и императрица. Но Мария Фёдоровна со свойственной ей милой обаятельностью находила способы обойти это правило и со свойственным ей весёлым нравом прекрасно влияла на своего мужиковатого Сашу.

Тот вынужденно терпел и покорялся нежеланной стихии бала. (Кому из изысканных придворных такое поведение могло понравиться?)

Царь нескрываемо тяготился и своей обширной роднёй. Великий князь Александр Михайлович вспоминает об этом совершенно откровенно: «император томился на семейных собраниях. Он находил бесцельной тратой времени бесконечные разговоры со своими братьями, дядьями и двоюродными братьями. Для взрослых, осаждавших его вечными просьбами, у царя не было ни терпения, ни времени». Господи, как далеко такое состояние от извечного элегантно пустого придворного времяпровождения, столь свойственного многим иным русским правителям…

Стоит также отметить, что царь плохо и неохотно ездил на лошадях и, пожалуй, даже опасался их. (А ведь Мария Фёдоровна, очень храбрая и даже рисковая, ездила отлично и нимало не боялась стремительной верховой езды!) Рядом с такой прелестной и отважной спутницей Царь-Мужик на прогулке выглядел и тяжеловато, и неубедительно. И кстати, его едва не мужицкий выезд на коне очень метко отразил скульптор Паоло Трубецкой в своём памятнике Царю-Хозяину.

Этот памятник с первого же (ещё макетного!) предъявления оказался принят почти всеми не только не однозначно, а крайне отрицательно. По поводу его остро иронизировали, над ним смеялись, им возмущались. Отзывы бывали даже весьма обидные и оскорбительные. В своей безжалостной проницательности скульптор нимало не уступил столь же проницательному в своём творчестве художнику Серову, у которого «было опасно портретироваться!»

Трубецкой явил нам императора именно как Царя-Мужика, с громоздкой несокрушимостью восседавшего на столь же несокрушимом грандиозном коне. Это, вроде, и не царь, а некий могучий мужичище, едва не Илья Муромец на своём только что оттрудившемся на пашне Бурушке-Косматушке. Простонародность (или же подлинная крестьянская русскость)? императора с мощной невозмутимой силой вещает о себе каждым штрихом этого невероятного монумента. (Какая уж тут утончённость придворного облика, какая уж тут возвышенная внешность… Тут всё от земли, крестьянства и от едва не былинной деревенской русскости.)