Катон, повернувшись, поднял руку в приветствии:

— Имею ли я честь обращаться к самому князю Артаксу?

— Имеешь, — бросил в ответ молодец. — Что тебе нужно?

Катон, памятуя о сути своего весьма деликатного послания, заговорил, тщательно подбирая слова, чтобы избежать непонимания.

— Правитель желает тебе передать, что это противостояние между ним и тобой. Между его сторонниками и твоими. Простой же люд его царства — всего лишь безропотный и незлобивый тому свидетель, и именно так к нему следует относиться. Соответственно, венценосец послал меня просить, чтобы ты дал безопасный проход в город беженцам, укрывшимся в стенах цитадели. По страху и недалекости своей они решили, что тебя следует страшиться, между тем как на самом деле им хочется всего лишь вернуться в свои дома, к своей торговле и ремеслам, чтобы просто продолжать жить, неважно кому ваши боги даруют над Пальмирой власть.

Артакс чуть заметно кивнул и, глянув на своих телохранителей, властно им бросил:

— Оставайтесь здесь.

При этом сам он осмотрительно приблизился к Катону на расстояние броска кинжала и умерил свой голос так, что его слова стали слышны только им двоим:

— Не хочу себя осквернять даже мыслью об этих нечестивцах. Знай, что судьбу Пальмиры предстоит решать мне, моим людям и моим парфянским союзникам. Мы оба это знаем, римлянин, так что не приплетай сюда богов. Ладно?

— Как скажешь, князь, — кивнул Катон. — Только ведь проконсул Лонгин может достичь Пальмиры прежде твоих парфянских друзей, и в таком случае тебе с твоими сторонниками пойдет на пользу, если ты позволишь беженцам беспрепятственно вернуться в город. Одно проявление милосердия воздастся другим, встречным.

Артакс в насмешливом высокомерии приподнял подбородок.

— Римлянин. Войско парфян находится от города в полусотне миль. А где твой проконсул? Если то, что я от тебя слышу, правда, то воистину римская армия ползет, как улитка. Достичь Пальмиры до парфян ей никак не успеть. Ваше время на исходе. С какой стати я должен проявлять к своим врагам милосердие?

— Потому что они тебе не враги. И если правота на твоей стороне, то через считаные дни они сделаются твоими подданными. Так окажи им милосердие, и они будут тебя справедливо уважать.

— Ах вот как. Ну а если я его не окажу, то остальные мои подданные будут меня страшиться. — Артакс улыбнулся. — И скажи мне, римлянин, какое чувство народа к своему правителю ценнее: уважение или страх?

— За правителя я отвечать не могу, но, по-моему, уважение.

— Тогда ты непоправимо глуп. Мы стоим здесь потому, что перед моим отцом перестали испытывать страх. А потом и уважение. Когда же он утратил уважение, то не мог уже более опираться для своего спасения и на страх. Я этой ошибки повторять не буду. Я заставлю своих людей содрогаться передо мной в страхе, и тогда мои повеления будут выполняться без всяких пререканий и инакомыслия. А убийство беженцев, что сейчас трусливо съежились в стенах цитадели, будет лишь полезным подтверждением моих намерений. Их головы полетят в ту же минуту, как только вы вышвырнете этих шелудивых собак за ворота.