Норвежец повредил винты о подводный лед, и беспомощная железная коробка водоизмещением в несколько тысяч тонн болталась, как скорлупка, в черной бурлящей многокилометровой промоине между холодным берегом полуострова и жестким спаем ледяного поля.

С трудом найдя мечущиеся огоньки танкера, зависнув над судном, услышали летчики сквозь шум моторов утробный грохот волн.

Вертолет Комарова, врубив бортовые прожекторы, освещал качающуюся посудину сбоку. Вертолёт Батурина, зависнув над палубой, пытался войти в ритм качки. Если бы кто-нибудь смотрел со стороны на пляску корабля и вертолёта, ему показалось бы, что в ночи мечутся белые, красные, зеленые огни. А внутри светового клубка, на судне и воздушных машинах, на ветру палубы и в холодных кабинах, потные, злые, что-то кричащие друг другу люди.

Добро еще, что на танкере не было высоких надстроек. Батурин взглядом вцепился в кусок палубы, где поблескивал отдраенный канатом металлический кнехт37, и вертолет затанцевал в паре с танкером. Судно скатывалось с волн, и вертолет повторял его движение; судно на миг замирало на гребне, и Батурин мгновенно останавливал над ним вертолет, парируя удары ветра. Так они болтались полтора часа, и, когда у Батурина от онемения становились неживыми руки, за управление хватался Руссов, нещадно ругая кого-то и плюясь на закрытый блистер кабины. Почему злился парень, рассказать потом не мог.