– А мне никогда не нравился Баку, – сказал Козлов. – Он мне казался грязным.

– О да. Но ты принадлежишь к другому поколению. У тебя другой взгляд на вещи.

– Я имею в виду жару, пыль и нефтеперерабатывающие заводы.

– Да, конечно, – сказал Иванов. – Все так. Поэтому ты и не ощущаешь потерю Баку так, как я. В общем, окажи американцам помощь и поделись с ними своими знаниями о Баку. Помоги им разработать план. Хотя я думаю, что из этого ничего не выйдет.

– Что-нибудь еще, товарищ генерал?

Ему еще столько хотелось рассказать своему более молодому подчиненному. Бедный Козлов с его больными деснами и страстью к скучной штабной работе. Иванов почувствовал, что в нем все растет и растет его старая, свойственная многим русским потребность поговорить, излить душу. Он за свою жизнь столько видел, и все это исчезло в пыли. Ему бы хотелось заказать бутылку водки и рассказать Козлову обо всех этих неиспользованных возможностях, о тех вещах, которые могли бы произойти. Но на это не было времени.

– Нет, больше ничего, Виктор Сергеевич. Будь очень внимателен.

Козлов щелкнул каблуками и отдал честь.

Вдруг Иванов в порыве чувства сделал шаг вперед. Он обнял Козлова, поцеловал его в обе щеки. Иванов знал, что они вряд ли когда-либо еще увидятся.

Козлова удивил душевный порыв генерала, и он лишь коснулся губами его щеки. Иванов выпустил его из своих объятий.

Когда Козлов ушел, Иванов повернулся к портрету Суворова. Стоя прямо перед ним, он заметил, что портрет висит криво. «Да, – подумал Иванов, – я никогда ничего такого не совершил. Даже сотой доли. А я собирался стать вторым Суворовым. Вместо этого мне выпал жребий командовать армией в момент поражения и капитуляции».

Он закрыл глаза. Он смог его услышать.

Этот звук, предвещавший начало конца.

1989.

Это ужасное скандирование немцев на улицах Восточной Германии. Даже после того, как им не разрешили выходить из казарм, он и его офицеры все еще слышали крики. Каждую ночь в понедельник. Эти крики отражались от стекла и бетона фасада огромного железнодорожного вокзала, звучали по бульварам и аллеям Лейпцига. Сейчас ему казалось, что он уже тогда знал, что все кончено и что после этого его жизнь будет лишь долгой дорогой назад, по которой он шел больше из упрямства, чем в надежде на что-либо. Он только немного понимал по-немецки, но смысл происходящего был ему ясен. Скандируемые слова, обвиняющие его и других военных, волнами текли, заполняя улицы с разрушенными зданиями, переливаясь через стены казарм, не обращая внимания на часовых и колючую проволоку. Настоящий поток ярости. Отдельные лозунги не имели смысла.