Гамильтон перевёл дыхание и продолжил спокойнее. — Франция, Австрия, Россия с усмешкой наблюдают за нашей беспомощностью! Королева называет это «непростительной слабостью». Слабостью! Её Величество знала Стратфорда лично. Она требует головы на пиках, образно говоря, а мы подносим ей лишь бюрократические отписки. «Подозреваем», «намеки», «возможно»! Этого недостаточно! Газеты уже вовсю трубят о «позоре Форин-офиса». Палата общин на следующей неделе потребует моего выступления. И что я им скажу? Что мы «работаем над установлением контактов»? Мне нужен результат. Имя. Хотя бы одно конкретное имя!

— Я… отдал распоряжение удвоить усилия. Наш резидент в Константинополе предлагает сделать неофициальный запрос через… менее щепетильные каналы. Заплатить. — тихо сказал Баркли.

— Тайная дипломатия шиллингами и угрозами. Хорошо. Делайте. Используйте любой канал. Фонд секретной службы в вашем распоряжении. Я даю вам две недели, Кейси. Две недели, чтобы представить мне внятный отчёт, который я смогу, не краснея, положить перед Королевой.

— Две недели, сэр? Но… — Смутился Баркли.

— Или следующий рапорт в Осборн-хаус я буду писать, рекомендуя вашу отставку ввиду «неудовлетворительного исполнения обязанностей». А за ней, весьма вероятно, последует и моя. Убийство Стратфорда — это не просто преступление. Это вызов всей Британской империи. И если мы на него не ответим, нас растопчут. Вы поняли? — ледяным тоном произнёс Гамильтон.

— Вполне, сэр. Две недели. Будет имя. — заверил Баркли.

— Удачи, Кейси. Ради нас всех. Теперь оставьте меня. Мне нужно составить черновик ответа Её Величеству… и я не знаю, что в нём написать.

Баркли поклонился и тихо вышел. Гамильтон остался стоять у окна мрачно размышляя. Его попытка взвалить это дело на Оливера Эмерстона провалилась. Эмерсон битый политик. Он сразу понял бесперспективность этого дела и под благовидным предлогом уклонился от этого дела. Но зная о его возможностях Гамильтон решил поговорить с ним и просить помощи у него. Эмерстон должен понимать, что провал Гамильтона отразиться на положении самого Эмерстона.

Лондон. Кабинет министра иностранных дел. Поздний вечер этого же дня.

Камин уже не горел, и кабинет освещала лишь двумя свечами на огромном столе, отбрасывая длинные, неуверенные тени. Лорд Джордж Гамельтон ждал, глядя в окно на темные очертания Уайтхолла. Дверь открылась без стука.

— Вы просили меня зайти, граф Абердин? — Оливер Эмерстон стоял на пороге, его осанка была безупречно учтивой, но в глазах читался холодный интерес. Человек из другой партии, другой философии, которого Гамильтон терпел в должности лишь из-за своего незаурядного ума и связей.

— Войдите, Оливер. И закройте дверь, — голос Абердина звучал устало, без привычной министерской властности. — Прошу, садитесь. Не как подчиненный. Как… джентльмен, чье мнение и возможности я, возможно, недооценивал.

Эмерстон плавно занял кресло, сохраняя осторожную дистанцию.

— Прямота? От вас? Должно быть, дела и вправду отчаянные.

— Они катастрофические, — отрезал Гамильтон, оборачиваясь к нему. Его лицо в полумраке казалось изможденным. — Дело Стратфорда. Оно нас всех погубит. И Форин-офис, и правительство. А главное — оно губит репутацию страны, которой мы оба, как бы ни спорили, служим.

— Погубит тех, кто допустил эту неразбериху, — мягко поправил Эмерстон. — Ваша политика умиротворения и бесконечных уступок Порте привела к тому, что нас там перестали бояться. Стратфорд это понимал. Его убили как надоедливую собаку, уверенные в нашей… беззубости.

Гамильтон стиснул челюсть, приняв этот удар. Спорить сейчас было бессмысленно.

— Возможно, ты прав. И сейчас это неважно. Важно то, что расследование, которое ведут мои люди, упирается в стену молчания и лжи. Османы нас водят за нос. Наши «союзники» — французы, австрийцы, русские — лишь ждут, чтобы подобрать обломки нашего влияния. Королева требует крови. Парламент — голов.

— И вы пришли за головой к оппозиции? Иронично, — Эмерстон усмехнулся.

— Я пришел за результатом, — страстно прошептал Абердин, наклоняясь через стол. — Официальные каналы парализованы. Дипломатический протокол стал намордником. Мне нужно то, чего нет в досье. Мне нужны твои… неофициальные каналы.

Эмерстон приподнял бровь.

— У вас и своих осведомителей хватает.

— Мои осведомители смотрят на мир из окон посольств и министерств! — Гамильтон ударил кулаком по столу. — Тебе же платят левантийские банкиры, которым мы перекрыли кислород прошлой весной. Твои люди вербуют агентов в кофейнях Константинополя и в портах Смирны. Ты имеешь дело с теми, кого мы с презрением называем «авантюристами» — с торговцами оружием, капитанами контрабандистов, разжалованными янычарами. Они видят грязь, которая прилипает к подошвам. Я прошу тебя, Оливер… поделись этой грязью.

Наступила тишина. Эмерстон медленно вынул портсигар, предлагая сигару министру, тот отказал кивком.

— Предположим, у меня есть какие-то тени информации, — сказал Эмерстон наконец, выпустив струйку дыма. — Почему я должен делиться? Чтобы помочь вам удержаться в кресле, с которого вы проводите политику, губящую империю?

— Чтобы спасти лицо этой империи сейчас, — жестко ответил Гамильтон. — Потому что если этот скандал взорвется, он сметет не только меня. Он сметет доверие к дипломатической службе как институту. На его руинах придется строить что-то новое. И я даю тебе слово — если твоя информация приведет нас к убийцам, твой голос в выработке новой восточной политики будет решающим. Ты получишь свой комитет. Своих людей. Фактическое руководство всем «восточным вопросом». Но сначала… сначала дай мне имя. Дай мне рычаг.

Эмерстон задумчиво смотрел на тлеющий кончик сигары. В его глазах шла борьба между неприязнью к человеку напротив и холодным расчетом государственника.

— Форин-офис ищет заговор сверху. От султана, великого визиря, русского или французского резидента, — произнес он наконец, тихо. — Это слишком… благородно для того, что произошло. Мой источник в константинопольской таможне говорит о другом. О грузе опиума, который был конфискован по личному распоряжению Стратфорда за месяц до его смерти. Грузе, принадлежавшем не кому-нибудь, а племяннику казнадара султанских гаремов — человеку, чье состояние построено на тихом ввозе этого дурмана. Стратфорд перешел дорогу не политике, Оливер. Он перешел дорогу бизнесу. Очень грязному, очень прибыльному бизнесу, который опутал двор, как лиана.

Гамильтон замер, его ум работал, перестраивая картину.

— Ты предлагаешь искать не патриота заговорщика, а обозленного торгаша? Убийство не имеет политическую подоплёку. — Задумчиво произнёс Гамильтон.

— Я предлагаю искать того, чей карман оказался пустым из-за дипломатического принципа нашего посла, — поправил Эмерстон. — У меня есть имя капитана корабля, который вез тот груз. Он сейчас в Лондоне, боится, что его ликвидируют как ненужного свидетеля. Он — ваша ниточка.

Гамельтон глубоко вздохнул. В его взгляде боролись отвращение к предложенным методам и облегчение от появления хоть какого-то просвета.

— Корабль опиума, это огромные деньги. — Добавил Эмерстон.

— Передай его моим людям. И… координаторам из твоего круга. Пусть работают вместе. На этот раз.

— На этот раз, — кивнул Эмерстон, гася сигару. — Но запомните, граф: я делаю это не для вас. И даже не для короны. Я делаю это для Англии, которая не должна быть посмешищем для всего света. После того как мы найдем убийц… мы вернемся к нашим разногласиям.

— Это неизбежно, — Гамильтон встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Но до той поры… благодарю вас, Оливер.

Эмерстон молча поклонился и вышел, оставив министра одного в темнеющем кабинете, где теперь была не просто проблема, а конкретное, отвратительное имя, за которое можно было ухватиться. Союз был заключен. Хрупкий и временный.

Гамильтон продолжал раздумывать над версией Эмерстона, мысленно примеряя ее к известным фактам. Выходило, что Стратфорд пал жертвой не тонкой политической интриги, а грубой и банальной корысти. Конфискованный груз опиума, обозлённый владелец, наёмный убийца… Это было до неприличия просто. «Неужели всё так прозаично? — пронеслось в его голове с чувством, в котором облегчение боролось с горьким разочарованием. — Легенду дипломатии, человека, менявшего карту Востока, устранили из-за денег, как какого-то назойливого таможенника?»

Он закрыл глаза, и напряжение последних месяцев, что сковало его плечи словно панцирь, начало медленно отступать, уступая место странной опустошённости. Головоломка, казавшаяся неразрешимой, сложилась в отвратительную, но чёткую картинку. Не было здесь руки Петербурга, тайных козней Парижа или мятежа в султанском гареме. Была лишь грязная, всесильная арифметика наживы. И от этой простоты становилось почти не по себе.

Гамильтон облегчённо откинулся на спинку кресла, позволив себе впервые за долгие недели ощутить не призрачную надежду, а конкретный план. Оставалось допросить капитана, выжать из него показания, выстроить железную цепочку доказательств. И затем — самое важное — преподнести эту неприглядную истину Её Величеству и Парламенту так, чтобы это выглядело не как поражение разведки, а как триумф британского правосудия, настигшего преступника на краю света.