Возвращение Элизабет в колонию, а также возмутительные заявления, которые она сделала в своей книге, настолько разозлили колонистов, что они обратились к Максу Шуберту, директору Колониального общества Хемница (тому самому, которому Фёрстер адресовал предсмертную записку). В письме колонисты холодно уведомляли Шуберта, что пребывание на родине никак не излечило Элизабет от мании величия. Напротив, она сделалась еще более кичливой и высокомерной, чем прежде.

В Новой Германии сложилась тупиковая ситуация. Элизабет с поваром и слугами поселилась в своем поместье Фёрстерхоф и обменивалась с колонистами колкими письмами через третьих лиц и колонки газет, пока в апреле следующего года ей не удалось продать поместье барону фон Франкенберг-Люттвицу. Таким образом она вернула часть приданого, потерянного в парагвайской авантюре. Убедившись, что деньги в безопасности, Элизабет велела Франциске прислать ей телеграмму, в которой бы говорилось, что ее присутствие срочно необходимо для ухода за больным братом.

Газета Colonial News опубликовала сообщение, которое можно было принять за требование высылки: «Первое, что нужно сделать для улучшения ситуации в Новой Германии, – выдворить отсюда фрау доктор Фёрстер». Правда, к тому времени, как сообщение увидело свет, Элизабет, благодаря телеграмме матери, уже покинула колонию под предлогом сестринского милосердия.

Она возвратилась из Парагвая в Наумбург в сентябре 1893 года, превратившись из фрау доктор Элизабет Фёрстер в Элизабет Фёрстер-Ницше. То был знаменательный год, когда произведения Ницше всколыхнули авангард творческих кругов Парижа и Берлина, отразившись в живописи, театральных постановках, музыке и поэзии. Их порыв поддержали скандинавы: датский литературный критик Георг Брандес разжег искру своими лекциями, познакомив шведского драматурга Августа Стриндберга с произведениями Ницше в 1888 году. В результате Стриндберг еще до конца года написал пьесу «Фрекен Юлия», которая заработала славу самой скандальной в Европе и США, превзойдя более раннее произведение Ибсена «Привидения». Пьеса была разрешена цензурой к постановке только на экспериментальной сцене и в частных театральных клубах.

Если «Привидения» всего лишь выставляли на всеобщее обозрение тему сифилиса, то «Фрекен Юлия», история про аристократку и камердинера ее отца, приводила в гораздо большее возмущение. Эта пьеса не фокусировалась на физических проблемах типа сифилиса, но являла собой ницшеанскую психологическую драму, где с криминалистической беспощадностью разоблачались невидимые стены подчинения и контроля, выстроенные взаимной неприязнью и противоборством воли к власти между сверхчеловеком и недочеловеком, выраженными через дионисийский сексуальный порыв.