В сентябре 1940-го настоящая жизнь была для Мура за пределами школы, а теперь всё переменилось. Школа – путь интеграции в советское общество, и Мур даже находит в ней утешение: “Оттого-то я так люблю коллектив, что там я забываю о мелочных превратностях судьбы и людских мерзостях”.761
Но что там Мур, когда и Цветаева незаметно для себя переходила на этот советский стиль. Разумеется, гораздо позже сына. Как и почти все советские люди, Цветаева вынуждена была часть заработанных денег отдавать назад государству – покупать облигации государственного займа. И вот Мур пишет Але: “Сегодня мама пойдет в Гослит – подписываться на заем”. “Меня единогласно провели в Группком и в Профсоюз”762, – пишет Цветаева Але 16 апреля 1941 года.
Цветаеву “провели” в группком Гослитиздата, а Мура еще в январе выбрали делегатом от класса “на перевыборы в учком”. На выборы Мур не пошел, остался делать уроки, но порядки в советской школе одобрял, потому что там “находишься в постоянном контакте с массами”763.
Мур – советский конформист
Мур – советский конформист
“Постоянный контакт с массами” – это шанс стать своим, стать настоящим советским человеком. Мур готов был для этого пожертвовать очень многим. В конце декабря Мур узнал, что сборник Цветаевой, подготовленный для Гослитиздата, в печать не пойдет и что помешал этой публикации Корнелий Зелинский, “мой голицынский друг”, – как продолжал называть его Мур. Рецензии Мур еще не прочел, но знал от Евгения Борисовича Тагера, что Зелинский обвинил Цветаеву в формализме. “О, сволочь: З<елин>ский!”764 – записала она в книжке. А Мур… Мур Зелинского поддержал. Правда, он расстроился из-за денег. В это время деньги им с Цветаевой были очень нужны, а книга могла принести по меньшей мере 4000 рублей. Но, как советский человек, Георгий был на стороне Зелинского: “Между нами говоря, он совершенно прав, и, конечно, я себе не представляю, как Гослит мог бы напечатать стихи матери – совершенно и тотально оторванные от жизни и ничего общего не имеющие с действительностью”.765
Из этого не следует, будто Мур не любил мать, не понимал ее стихов. Любил. И понимал. Но оценке Зелинского он мог противопоставить не собственное мнение, не мнение Цветаевой, а мнение других советских людей. У Тагеров он с удивлением узнал, что молодые советские поэты, оказывается, “не были согласны с этой рецензией и очень хвалили мамины стихи”766. Поразительно: умный, гордый, независимо мыслящий Мур добровольно отказывался от собственного мнения, считал авторитетом мнение людей, которых он даже не знал или знал поверхностно. Главное, они – советские люди.