Эмоциональное пробуждение ребенка могло быть связано и со вполне счастливыми событиями, сулившими восторг и интересные впечатления, но, как подметил Де Квинси, они были «нарушителями безмятежности»; бурные страсти, поджидавшие впереди, знаменовали собой наступление очередного этапа – отрочества и юности.

Шатобриан заметил удивительно точно: страсти «приходят вместе, как музы или фурии», внезапно обрушиваясь на молодого человека. Диапазон переживаемых эмоций был чрезвычайно широк – любовь, страх, робость, честолюбие и неудовлетворенность собой, ревность, меланхолия, жажда самоутверждения и крушение надежд, доводящее, например, юного Шатобриана до попытки самоубийства (еще одна крамольная мысль, едва ли возможная в XVI или XVII в., как и рассказ о ней).

Страстность, порывистость, непоследовательность постоянно сопутствуют юношеским поступкам. Руссо прекрасно выразил это: «У меня очень пылкие страсти, и, если они волнуют меня, ничто не может сравниться с моей горячностью: тогда для меня не существует ни осторожности, ни уважения, ни страха, ни приличия; я становлюсь циничным, наглым, неистовым, неустрашимым; стыд не останавливает меня, опасность не пугает; кроме предмета, который меня увлекает, весь мир для меня ничто. Но все это длится только мгновенье, и вслед за тем я впадаю в оцепенение. Застаньте меня в спокойном состоянии, я – воплощенная вялость, даже робость; все меня тревожит, все отталкивает, пролетающая муха пугает меня; сказать слово, сделать движение – мысль об этом приводит в ужас мою лень; боязнь и стыд до того порабощают меня, что я хотел бы исчезнуть с глаз людских…»[473].

В XVIII столетии мир окружающей живой природы, кажется, начал вызывать более горячий отклик в детских душах, чем прежде, занимая немало места в автобиографиях, и это нельзя приписать целиком влиянию на авторов модной концепции «естественной» сельской жизни или литературных клише. Рустический идеал Руссо еще не был провозглашен, когда Карл Линней, взращенный, по его словам, в саду «с дивными деревьями и редчайшими цветами», зачарованный ими, посвятил себя этим растениям, систематизацией которых занимался потом всю жизнь. Интересно его замечание, что тяга к цветам каким-то образом была уже заложена в его душе, их красота задела в ней «ту струну, которая всего сильнее была натянута». Опоэтизированное восприятие природы проявилось у него, одного из самых рационалистически настроенных умов эпохи, в описании пейзажа его родных мест – озер, равнин, хлебных полей и буковых лесов, а также в довольно необычном для автобиографии зачине, повествующем о рождении героя «в самый расцвет весны, когда кукушка выкликает лето, как раз во время молодой листвы и месяцем цветов». Для него, как и для многих других, расставание с садом детства и «обучением среди цветов» стало первым горем и означало окончание периода безмятежности и покоя.