Умозрительные построения Руссо, певца здоровой деревенской жизни, по-видимому, также опирались на вполне реальный детский опыт, оставивший заметный след в его воспоминаниях, – увлеченное участие в посадке орехового дерева, а потом и “собственной” ивы, ради которой они с кузеном предприняли героические усилия по строительству водопровода; волнения за судьбу ростка и убежденность в том, что вырастить живое дерево – подвиг больший, чем победа в детских бранных играх.

В глубоком благоговении перед распускающимися весной крокусами признавался Т. Де Квинси, утверждая, что это зрелище запечатлелось в его памяти, когда ему было всего два года.

В воспоминаниях всех вышеупомянутых авторов природа демистифицирована – она фигурирует не как часть божественно устроенного мира, отражающая красоту и самого Творца, и его замысла, а в качестве вполне реальной окружающей среды. Это подчеркнуто «земное» отношение к красоте, никак не связанное с ее религиозным осмыслением, даже стало предметом размышления Де Квинси: «Последнему[474] я не нахожу объяснения, ибо ежегодное возрождение растений и цветов действует на нас обычно только как оживление воспоминаний или предзнаменование неких перемен высокого порядка, поэтому и связывается с идеей смерти, – в то время как о смерти я не мог тогда иметь вообще ни малейших представлений». Его устами человек XVIII в., хотя и не без колебаний, признавал, что непосредственная детская радость от встречи с природой может быть порождением естественных ощущений, а не имманентно заложенных в сознании образов.

Во второй половине столетия воспевание природы и использование пейзажа для характеристики душевного состояния героя становится до такой степени общим местом в литературе сентиментализма и романтизма, что трудно не заподозрить их влияния на автобиографические заметки авторов рубежа XVIII—XIX вв. Описания любимых с детства ландшафтов и сцен единения с природой становятся в них все более пространными и подчас выполняют самостоятельную художественную задачу – подчеркнуть утонченность и восприимчивость натуры мемуариста. Это в полной мере можно отнести к запискам Шатобриана, которого душевные переживания то гонят в бурю на крышу замка, чтобы подставить лоб потокам дождя, подобно романтическому герою, то заставляют «элегически» бродить по безлюдным лесным дорожкам и встречать закат среди древних дольменов – «священных камней друидов». Исполненный печали, он прячется в тайном убежище, сплетенном в ветвях ивы, слушая «вздохи соловья и шепот ветра». Зрелый автор говорит о своем юношеском томлении с долей самоиронии, указывая на литературную обусловленность своих страданий в ту пору и не скрывая, что в реальности живая природа нарушала его меланхолическое настроение: «Вечерний ветер… вересковый жаворонок, садившийся на камень, призывали меня к действительности». С другой стороны, многие из воспоминаний Шатобриана, связанные с природой, основываются на подлинных и, несомненно, менее утонченных впечатлениях детства: это радость, охватывавшая его в лесу, желание скакать и дурачиться на приволье, лазанье на дерево за сорочьими яйцами, любовь к охоте – блуждание по полям и вересковым пустошам с собакой, азарт, заставляющий часами поджидать уток, стоя по пояс в воде, радость при виде живописного морского побережья Бретани. Эти эмоции выливались в юношеские стихи автора о природе, которые он читал любимой сестре, всячески поощрявшей его, – доказательство того, что он был не одинок в своих восторгах.