Мальчик из благородного семейства Э. Гиббон, окруженный гигантскими фолиантами; подмастерье Руссо, тративший все деньги на книги и не брезговавший ради этого мелким воровством; ученик печатника Франклин, экономивший на еде и читающий в перерывах между работой злободневные политические памфлеты, жуя при этом сухари; шевалье Шатобриан с его романами и восточными сказками – одним словом, «человек читающий» – вот собирательный образ юного существа эпохи, справедливо названной веком Просвещения.

Почти все наши авторы, единодушно проклиная школу, были тем не менее (за редким исключением) учениками «с первой скамьи». Образование большинства было классическим, а уровень владения латинским и греческим языками – чрезвычайно высок: Де Квинси к 15 годам свободно говорил и писал стихи на греческом, Кольридж, Шатобриан – на латыни и родных языках (хотя последний и признавался в трудностях с чтением на первых порах). Сомервиллю было невозможно угодить в преподавании языков, его постоянно не удовлетворяли методики и уровень знаний наставника. Дж. Вико был фанатично предан изучению логики, а Гиббон – истории. Заметно также увлечение молодых людей XVIII в. естественными науками – медициной, анатомией, ботаникой, математикой.

Другая их особенность – стремление к самовыражению в творчестве. Наиболее распространенной его формой была поэзия, которой увлекались как аристократы, так и ремесленник Б. Франклин, пробовавший себя и в злободневной политической прозе. Руссо с одинаковым жаром предавался «механическим искусствам» – мастерил игрушки и повозки, изготовлял марионетки – и сочинял проповеди в подражание взрослым. Законная гордость успехами в типографском искусстве сквозит в автобиографиях Хэнсэрда и Франклина. Творческий склад и живость воображения проявлялась также в увлечении театром и музыкой. Упоминаний об этих сторонах детской натуры мы почти не встречаем в XVII в.

Индивидуализм и жажда самоутверждения, присущие годам отрочества и юности, в XVIII в. также находят новые формы выражения: наряду с извечным соперничеством детей в силе и ловкости, с драками, перебранками и коварными проделками, мы встречаем у наших авторов воспоминания об ораторских состязаниях, теологической и научной полемике в школах, университетах, риторических и философских обществах. Нередко при этом не столь важен был предмет полемики, сколько победа в поединке. Так, Бенджамен Франклин азартно спорит с товарищем о женском образовании не потому, что уверен в его необходимости, а потому, что хочет во что бы то ни стало одержать верх. И все же сами интеллектуальные формы, в которые облекается это соперничество, симптоматичны и представляются яркой чертой эпохи.