И все же философская рефлексия сопутствовала восприятию природы и попыткам понять ее законы: неизбежную смену сезонов года, неумолимость смерти живого и его последующего воскресения. И если в душе юного Шатобриана эти мысли рождала осенняя пора, исполненная, по его словам, «нравственного смысла», являя картины угасания и иллюзорности бытия, то у Де Квинси те же реминисценции причудливым образом рождало лето. Его анализ возникновения у ребенка таких необычных ассоциаций крайне любопытен; по мнению Де Квинси, на него оказала огромное влияние смерть сестры, произошедшая летом, а также очень ранние детские воспоминания о чтении Библии вместе с няней, во время которого он живо воображал себе сцены распятия и воскресения Христа среди знойных пейзажей Палестины. «Антагонизм между тропической избыточностью жизни летом и холодным бесплодием могилы» укрепил в сознании ребенка связь между понятиями «лето» и «скорбь смерти».

В рациональном и одновременно сентиментальном XVIII в. мемуаристы, занимающиеся самоанализом, увлеченно исследуют и первые порывы, и страсти, вызванные любовным влечением. В отличие от предшествующего столетия об этом предмете рассуждают без ложного смущения, однако с той долей целомудрия, которая может удивить современного читателя, знакомого, благодаря художественной литературе, с нравами «галантного века».

Большинству авторов – выходцев из благородных дворянских или добропорядочных буржуазных семейств – с детства прививались идеалы сдержанности, благонравия и добродетели, основными носительницами которых в доме выступали женщины – матери, сестры, родственницы. Не случайно Шатобриан упоминал, что, когда его начали волновать привлекательные взрослые дамы, образы матери и сестры, тут же возникавшие в его воображении, сообщали чистоту и другим женщинам, окутывая их пеленой недоступности, внушая робость и превращая его несмелые порывы в «братскую любовь».

Однако добродетель уже не предполагала аскетизм, а благонравие не требовало подавления эмоций, в том числе и влечения к противоположному полу. Зарождение чувственности в юном возрасте осознавалось как нечто естественное, вытекающее из человеческой природы. Гиббон как человек ученый спокойно рассуждал о предмете, который ужаснул бы религиозных пуристов любого толка столетием раньше: о том, что в основе взаимной симпатии братьев и сестер может лежать подспудное половое влечение, которое в данных обстоятельствах находит выражение лишь в платонической любви, но готовит душу к пробуждению более сильной чувственности. Руссо в своей «Исповеди» пошел еще дальше в рассказе о «первых проявлениях своих чувствований», относившихся к восьмилетнему возрасту и связанных с образом взрослой и недоступной м-ль Ламберсье, заменявшей ему мать и наставницу. Неожиданное удовольствие, испытанное им в детстве, когда она подвергла его физическому наказанию, судя по всему, наложило глубокий отпечаток на всю последующую эмоциональную и сексуальную жизнь молодого Руссо, трепетавшего перед своими возлюбленными и неизменно выступавшего в роли бессловесного и робкого вздыхателя, находившего привлекательность в несколько приниженном положении. Он же делает весьма тонкие наблюдения об оттенках чувств, внушаемых ему двумя другими молодыми дамами: в то время как влечение к одной из них подстегивало его честолюбие, поскольку ее обожало общество, а интеллектуальное соперничество с нею льстило молодому Жан-Жаку, другая казалась более соблазнительной, порождая физический трепет.