Один из немногих грамотных специалистов — зам. главного инженера Дятлов, имел проблемы с психической лабильностью. Он решил проводить эксперимент во чтобы то ни стало и именно ночью 25 апреля.

Сам эксперимент был ни с кем из «атомного» начальства не согласован — ни с Минсредмашем, ни с научным руководителем Александровым (ИАЭ), ни с главным конструктором Долежалем (НИКИЭТ). Более того, в это время в Чернобыле работала комиссия Атомнадзора и от нее эксперимент тоже скрыли. Согласовывали со своими — чиновниками из Минэнерго. Все хотели к первомайским праздникам срубить по сто рублей.

Дятлов был «грамотный, но неорганизованный и неисполнительный. Жесткий. Операторы, участвовавшие в эксперименте, побаивались Дятлова». На суде он аппелировал к отсутствию ясных запретов на отступления от регламента и указаний, что это может привести к серьезной аварии.

Это напоминает иск американки, погубившей котенка — она решила посушить его в микроволновке — к ее производителю. «Нигде не написано, что этого делать нельзя».

На суде Дятлов признал свою вину частично: в нарушении регламента и программы. Эти действия и его приказы и привели к трагедии.

На других станциях этого боялись — все знали, что всего в регламенте не напишешь, но опыт окружающих и вся атмосфера Средмаша способствовали почтительному отношению к смертоносной технике.

Когда энергетические атомные электростанции этого типа стали строить для Минэнерго, многое было сделано и в конструкции и в регламенах для «защиты от дураков». Многое, но не все. Жадность и зависть — две из трех причин всех несчастий полностью заглушили третью — страх, который помнили отцы — основатели, постаравшиеся передать его своим наследникам. Страх перед атомным богом, не до конца понятым, и перед людьми — в том числе перед руководителями Атомного проекта, включая «смотрящего» от вождя Лаврентия Палыча.

На суде, состоявшемся в Чернобыле через год после аварии, руководство станции предстало не только некомпетентным, но и мизерабельным. Главный инженер обвинял погибших операторов в незнании физических процессов, а Дятлова в пренебрежительном отношении к программе и регламенту «от избытка знаний». Дятлов, кроме оправданий, высказывал претензии к конструкторам реактора. Здесь он был прав.

В 60‑х годах А. П. Александров стал, кроме всех остальных своих должностей, научным руководителем РБМК‑1000. Его заместителем являлся профессор Матвей Моисеевич Фейнберг, возглавлявший 14 сектор ИАЭ. В 1966 году в сектор пришел (был переведен от Долежаля — главного конструктора и начальника НИКИЭТ) молодой специалист А. Н. Румянцев. Он занялся программным моделированием работы реактора и создал целый комплекс программ. В процессе моделирования были получены настораживающие результаты. Шаг между графитовыми блоками по вертикали (25 см) был выбран неправильно — он приводил к значительному положительному эффекту реактивности, что могло привести к возникновению больших и неконтролируемых неравномерностей энерговыделения по объему реактора. Но к этому времени основные проектные характеристики РБМК были уже утверждены и для их изменения нужны были веские причины.