Не скажу, что взгляд Даниила Леонидовича был отрешен и не интересовался встречей у Корнея Ивановича. Нет, Даниил Леонидович был здесь, он не только присутствовал, но и молча был включен в происходившее действо. Более того, его молчание было говорящим, быть может, даже незримо влияющим на ход беседы. Есть редкие характеры среди людей, характеры, которые обладают не столько искусством, сколько силой влияния на присутствующих. Ученые пустили в ход словцо – биополе. Можно это назвать и по-другому. Взгляд Лермонтова, по свидетельству современников, был словом, был действием самым решительным. Даниил Леонидович молчал. Алла Александровна молчала. Я помалкивал»⁶⁸⁶.

Корней Иванович рассказывал о знакомстве с Леонидом Андреевым живописно и с пафосом, показал его письма. Помочь обещал и помог. Чуковский покорил Даниила Андреева: «человек очень добрый, отзывчивый и в высшей степени интеллигентный»⁶⁸⁷. Он передал ему повесть брата «Детство», с помощью Чуковского ставшую книгой. Вадим Андреев очень хотел издать ее на родине. Повесть – лучшее его сочинение. «Для меня самого знакомство с этой книгой имело очень большое значение, – писал Даниил брату. – В первый раз я уяснил себе трагедию чернореченского дома во всей ее глубине, многозначительности и сложности. Написана вещь превосходно…»⁶⁸⁸

В начале октября жизнь в Перловке осложнилась. «С наступлением холодов это местообиталище оказалось чревато рядом неудобств, – писал он Ракову. – Я из-за сердца могу ездить в Москву очень редко и только на несколько дневных часов. Каждая такая поездка – для меня целое предприятие. Зато Алла Ал<ександровна> героически мечется между Перловкой и Москвой, пытаясь продвинуть наши дела…»⁶⁸⁹

Благодаря протекции Чуковского появилась надежда на литературный заработок: обещано редактирование перевода для Издательства иностранной литературы. Но Даниил Андреев поглощен «Розой Мира». «Пока эта (или подобная) работа еще не отняла у меня досуга, спешу использовать его на работу для души; но это – нечто до того нескончаемое, что даже привставая на цыпочки, не вижу вдали ничего, кроме уступообразного нагромождения глав»⁶⁹⁰, – сообщает он Ракову. О том же пишет и двоюродному брату: «О Владимирском периоде я не жалею. Он дал мне столько, сколько я, суетясь в Москве, не получил бы и за 30 лет, но беда в том, что я принадлежу к тому сорту людей, которые, приобретя что-нибудь ценное, жаждут придать этому подходящую форму и поделиться с другими. Вот теперь и стоит передо мной задача – выполнить это при минимуме благоприятных внешних условий»⁶⁹¹.