Во время прогонов спектакля свет в зрительном зале погашен, лишь за режиссерским столиком иногда вспыхивает лампа, чтобы постановщик мог записать свои замечания. Актер на сцене такую вспышку чаще всего относит на свой счет: ага, я сделал что-то не то, не так! И чаще всего бывает прав.

У таких режиссеров, как Ефремов или Ливанов, никчемных замечаний не бывает, и артист начинает комплексовать. Страх не угодить режиссеру крепко-накрепко засел в каждом из нас еще на студенческой скамье. Оттого и не любим мы этот свет настольной лампы в зале. Впрочем, Ливанов был исключением.

Во-первых, его я не боялся, а обожал, а во-вторых, он сам поощрял актерскую импровизацию. Но исключительно в заданных им параметрах. При срочных вводах, повторяя на сцене чужой рисунок роли, я чувствовал себя абсолютно раскрепощенным и мог себе позволить любые вольности. Срочный ввод вообще снижает ответственность. Сыграл неудачно, всегда можешь отговориться: «Это же срочный ввод!» Зато в случае удачи ты – король и нет тебе равных! Я испытал и то и другое состояние и любил пограничные ситуации актерской выручки, когда ты идешь по лезвию ножа. Эта «игра в рулетку» предоставляла мне бо́льшую свободу, чем роль, где я был повязан с режиссером нашим общим сговором на репетициях.

С Галиной Борисовной у меня сложились совсем другие отношения. Может быть, я слишком много беру на себя, но в моей памяти репетиции «Старшей сестры» сохранились как совместный поиск, как сотворчество актера и режиссера. Когда в «Современнике» Волчек выпустила свой первый самостоятельный спектакль «Двое на качелях», некоторые знакомые удивлялись тому, как здорово играют там Таня Лаврова и Михаил Козаков. А я уже знал, какой замечательный режиссер репетировал с ними.

Мы работали на равных, несмотря на разницу нашего положения в театре: «госпожа основательница» и вчерашний выпускник. Скорее всего, именно поэтому моя работа получилась. Во всяком случае, постановщик спектакля Львов-Анохин меня одобрил. Борис Александрович пришел на последний прогон и сказал в мой адрес несколько хороших слов. Заглянул в гримуборную Игорь Кваша: «Поздравляю! Ты был молодцом. Больше я играть эту роль не буду. Хватит мне в школьной форме на людях позориться». В первом акте Кирилл действительно выходил в сером френче с золотыми пуговицами.

Ну а Ефремов? Олег Николаевич ничего не сказал, только похлопал меня по плечу и удалился в свой кабинет. Я истолковал это как одобрение. И был счастлив безмерно. Судя по всему, моя первая большая работа на сцене «Современника» удалась!