Все 40 минут, что мы ехали к месту назначения, стиснутый со всех сторон потными и не очень счастливыми людьми, стоя фактически на одной ноге, я думал о том, как нелегко приходится соленым огурцам, набитым в бочку под самую завязку. Ни повернуться, ни вздохнуть, ни охнуть, ни просто дух перевести. Когда наконец мы выбрались из автобуса на волю, оказалось, зря торопились и такие муки терпели: литургия уже полчаса как закончилась, все разошлись по домам, и двери церкви была закрыты на огромный амбарный замок. В правом углу чисто выметенного просторного двора стоял небольшой домик, в котором, по всей вероятности, жил настоятель этой церквушки. «Надо будет узнать, как его зовут?» – подумал я. Из дома во двор с ведром помоев вышла женщина средних лет и, увидев нас, скроила такую физиономию, что губы наших деток растянулись до ушей. «Батюшки сегодня не будет боле, – недовольно поморщилась вышедшая из дома. – Они счас кушают, потом отдыхать лягут. Так что нечего тут стоять. Идите, откуда пришли. И открыла дверь чистенького, аккуратного сарая, прилепившегося к самому дому священника. Ее встретило радостное хрюканье поросенка, у которого, видимо, был такой же режим приема пищи, как у его хозяина. «Все ясно, ничего у нас сегодня не получится, – с горечью подумал я. – Ну что за наказание такое! Как будто все нарочно сговорились не допустить, чтобы сегодня ребятишек и меня окрестили».

И тут настал черед мамы Лены. На правах старой знакомой она бесцеремонно нарушила размеренное течение обеда настоятеля храма и без спросу вошла в дом священника. Минут через пять вернулась довольная и умиротворенная: «Сейчас выйдет». Задав поросенку корм, из сарая на двор вышла женщина с пустым ведром. «Милочка! – обратилась к ней старшая Сухачева. – Открой, пожалуйста, храм. Я с батюшкой обо всем договорилась». Потрясенная наглостью незнакомки, женщина с ведром лишилась дара речи и лишь повторяла непрерывно: «Ну надо же… Ну я не знаю… Ну вообще…» Но церковь нам все-таки открыла. Возмущению ее не было границ.

Вытирая бумажной салфеткой рот, в храме появился батюшка. В бороде у него застряли крошки, а судя по тому аромату, который исходил из его рта, он успел выпить за обедом пару рюмок водки. Мне это страшно понравилось, такое непринужденное поведение батюшки придавало торжественному обряду крестин какую-то теплую, сугубо домашнюю окраску.

Все таинство пролетело для меня в один миг, и вот уже у меня на шее висит крестик, и я осеняю себя крестным знамением. Свершилось!

Вернувшись в Москву, я первым делом поехал на Центральный рынок на Цветном бульваре. Купил там потрясающий букет из тюльпанов, нарциссов и, счастливый, поспешил в роддом к своим девочкам. Отныне я буду обращаться к ним только так: «Мои девочки». Вносить цветы в палаты, где лежали роженицы не полагалось, но нянечка, покоренная красотой моего букета, согласилась взять цветы, чтобы хоть издали показать их Аленке. С меня и этого было достаточно.