Придавая этому делу значение того окончательного основания, которым должно было определиться либо продолжение существования Второй думы, либо ее роспуск в случае отказа снять депутатскую неприкосновенность с участников обнаруженной организации, Столыпин вел всю разработку обвинения с целью предъявления его Думе при самом близком участии всего Совета. По нескольку раз на неделе собирались мы сначала в Зимнем дворце в помещении, занимаемом Столыпиным, а затем, по переезде его на дачу, – в Елагином дворце, и все частности обнаруженного дознанием и следствием материала по обвинению в связи с делом Озола каждый раз докладывались Совету лично прокурором петербургской судебной палаты Камышанским¹⁰, представлявшим по наиболее интересным частям следствия необходимые подтвердительные документы. Таким образом, дело это было в полном смысле слова делом всего Совета министров, а вовсе не личным делом Столыпина и Щегловитова, как думали и говорили в то время многие, и ответственность за принятие решения о предании суду обнаруженных участников преступной группы лежит на всем составе Совета министров того времени.

Я хорошо помню, что все главные основания к обвинению были сведены к 21 пункту, а вовсе не к тому единственному пункту – составления наказа военной организации, – который был отобран на квартире Озола 5 мая у секретаря организации Марии Шорниковой¹¹, оказавшейся, как стало известным Совету уже потом, шесть лет спустя, агентом Департамента полиции. Это доказывала впоследствии вся революционная печать, для того чтобы пустить в ход утверждение, что все дело было просто спровоцировано правительством с целью найти повод к предъявлению Думе требования снять депутатскую неприкосновенность с ее членов, не совершивших никакого преступления. Требование это, разумеется, не могло быть выполнено Думой, и, таким образом, роспуск Думы состоялся, по ее словам, не потому, что Дума отнеслась покровительственно к своим членам, участвовавшим в составлении преступного сообщества, а потому только, что все дело было выдумано правительством для оправдания ничем не вызванного роспуска.

На самом деле в ту пору никто из нас не имел никакого понятия о том, что секретарь военно-революционной организации Шорникова была агентом Департамента полиции, – и уверен, что и Столыпин не знал этого, Департамент полиции тщательно скрыл и от него это обстоятельство¹². Во всяком случае, повторяю, этот эпизод не имел решающего значения в деле, и преступный характер организации и преследуемые ею цели, так же как и участие в ней членов Думы, устанавливались целым рядом других доказательств, более чем достаточных для того, чтобы направить дело в суд и предъявить Думе требование о снятии депутатской неприкосновенности. Шесть лет спустя все это подтвердилось с полною наглядностью… <…>