Я. Н. Рохлин оставил небольшие, но важные воспоминания о Володине, часть из которых уже цитировалась выше. Здесь хочется привести его размышления по поводу художественного мира драматургии Володина:
«Поэтика его пьес и сценариев органична и кажется простой. Между тем она сложна и многословна, хотя и неделима на составные. Сам А. Володин называет три из них: правда, поэзия и юмор. Можно было бы добавить еще кое-что. Например, силу очень личного сочувствия, которая приобретает характер силы поэтической. Или притягательную силу незаурядности личности, которую он обнаруживает обычно в людях непрестижной номенклатуры (их принято называть еще простыми людьми). <…> Едва ли не все главные его лица так или иначе сделаны из собственного духовного материала. Это лица как мужеского, так и женского пола — его духовные двойники… <…> Лица его пьес и сценариев похожи на своего автора еще и тем, что в первом подходе они непосредственны и наивны и лишь затем обнаруживают глубину личности, присутствие оригинального ума и духовной культуры. На фоне драматургии тех лет володинский демократизм казался вызывающим. <…> Его драматургия содержит в себе некий неформулируемый нравственный комплекс, самобытный человечный, чувственно выраженный и обладающий редкостной влиятельной силой. <…>
Александр Володин создавал свой мир свою действительность, до смешного похожую на нашу, и, кажется, еще более действительную, чем она (верный признак настоящего поэта!) <…> Он оказался самым одаренным и самым самобытным человеком, из всех, кого я знал, и стал одним из самых близких мне людей. <…> Я стал одним их первых, а часто и первым — вслед за женой Фридой — читателем его новых вещей, его неформальным редактором» (
В «Огоньке»-90 (с. 17–18) этот абзац продолжен:
«Рабовладельческий строй сменился феодальным, и так далее. Сейчас, на новом витке истории он возрождается. Все многочисленней клан людей, которым необходимо рабовладельчески властвовать. Нельзя над многими — пусть хоть над кем-нибудь, хотя бы даже временно, ненадолго. Для этого им не нужны действительно зависимые от них люди. Ради того, чтобы добиться подчинения, рабского услужения себе, они сами готовы унизиться, сымитировать, а то и на самом деле тяжко, мучительно обидеться, вымолить, только без свидетелей, наедине. На людях эта иерархия восстановится.
Как обычно спрос рождает предложение. Тут — добровольное. Растет, ширится порода тех, кто подготовлен уже к зависимости. Кто своей интеллигентностью, своими комплексами, своей неспособностью разгадать дьявольские хитрости. А кто — вообще привычкой жить в условиях молчаливого рабовладельческого витка истории».