Безрукость – явный след Первой мировой войны, сравнительно мало отразившейся в русской поэзии. Ведь и в “Джоне Боттоме”, который в книге идет сразу за “Балладой”, тема этой войны возникает в английском контексте, с явным налетом стилизации. Неслучайно Юлий Айхенвальд в своем восторженном отзыве об этом стихотворении вспоминал английскую балладу и “слепого музыканта Ивана Козлова”. Тут можно поговорить о многом – в частности, о мотиве Неизвестного Солдата, об отношении к идее памятника Неизвестному Солдату в русской литературе 1920-х – 1930-х годов, о возможной связи между балладой Ходасевича и великим стихотворением Мандельштама 1937 года. Связь могла быть и прямой, и косвенной, через промежуточные звенья: “Джона Боттома” в СССР читали. Об этом свидетельствуют, в частности, произведения нескольких близких в свое время к Ходасевичу писателей: Владимира Лидина, чью исполненную откровенной “клюквы” повесть “Могила неизвестного солдата” заметил Гулливер (Возрождение. 1930. № 2144. 16 апреля)[678]; Михаила Фромана, чей “Рассказ о солдате Дармштадтского полка” настолько близок к “Джону Боттому” и тематически, и интонационно, и даже по строфике, что Ходасевич вынужден был мягко упрекнуть собрата за “недостаток уважения к чужой собственности” (Возрождение. 1935. № 3557. 28 февраля).

Но если рассматривать “Джона Боттома” в контексте творчества Ходасевича, то очевидно: баллада эта перекликается с написанным четырнадцатью годами раньше “Голосом Дженни”. Только теперь горечь вечной разлуки не смягчается радостями посюстороннего мира. Этот мир опять значителен в глазах поэта, как в дни “Путем зерна”, он едва ли достоин презрения, которым злоупотреблял Ходасевич еще недавно, но он дисгармоничен, в нем нет утешения.

Уже в первые месяцы работы в “Возрождении” Ходасевич получает от редакции предложение выпустить в качестве приложения к газете книгу, которая включала бы как новые, так и прежние стихи: этого требовали коммерческие соображения. Поэт предпочел не составлять избранное, а переиздать полностью, с некоторыми изменениями, два своих последних, наиболее значительных сборника. К ним был присоединен третий, составленный из стихов 1922–1927 годов и получивший название “Европейская ночь”. Несмотря на то что “Европейская ночь” никогда не выходила отдельно, а только под одной обложкой с “Тяжелой лирой” и “Путем зерна”, – несомненно, что это полноправная книга стихов. “Книга стихов” в русской поэзии – особый жанр, начавшийся с “Сумерек” Баратынского, предусматривающий некую концептуальную связанность текстов. Такая связанность в “Европейской ночи” есть. Отбор текстов, предопределенный этой концепцией, был строг: из примерно шестидесяти стихотворений, созданных Ходасевичем за пять лет, в книгу вошло двадцать девять. Название книги, взятое из цикла “У моря”, возникло, судя по его письмам Анне Ивановне, еще в 1923 году.