Утром 16 октября 1793 года главный палач показал народу голову казненной королевы.

5 декабря 1793 года Екатерина II писала барону Гримму:

«Французские философы, которых считают подготовителями революции, ошиблись в одном: в своих проповедях они обращались к людям, предполагая в них доброе сердце и таковую же волю, а вместо того учением их воспользовались прокуроры, адвокаты и разные негодяи, чтоб под покровом этого учения (впрочем, они и его отбросили) совершать самые ужасные преступления, на какие только способны отвратительнейшие в мире злодеи. Они своими злодеяниями поработили себе парижскую чернь: никогда еще не испытывала она столь жестокой и столь бессмысленной тирании, как теперь, и это-то она дерзает называть свободой! Ее образумят голод и чума, и когда убийцы короля истребят друг друга, тогда только можно надеяться на перемену к лучшему. Господи Боже мой! Если б слушались меня, многое было бы иначе; но Венский двор со своими вожаками, бароном Брейтелем и графом Мерси, воображал, будто мне издали ничего не видно, что делается, и продолжал упорствовать в своем мнении, будто королева будет в большей безопасности среди якобинцев, чем под покровительством братьев короля. Я ничего не выдумываю: это факт. За этот ложный принцип пришлось поплатиться жизнью. Таковы были последствия ошибки.

Теперь дворы венский и английский начинают, кажется, соглашаться с тем, что я им беспрерывно проповедую вот уже три года; но, послушайся они меня раньше, не совершилось бы так много преступлений, да и трат было бы меньше. В ту минуту, как они приходят в разум, короля прусского подучают предъявить самые несообразные, чрезмерные требования. Посмотрим, что из этого будет? Если он не образумится, тем хуже для него» (РА. 1878. Кн. 3. С. 207–208).

Принц Конде на Верхнем Рейне, потеряв всякие надежды на вмешательство иностранных держав во внутренние дела Франции, продолжал собирать всех желающих сражаться за Французское королевство.

«Граф Артуа путешествовал со свитою из блестящей и знатной молодежи и заехал даже в С.-Петербург, – писал А. Тьер, – где императрица Екатерина царственно приняла его, подарила ему фрегат, миллион деньгами, шпагу и дала ему храброго Вобана, чтобы он помог ему употребить все это в дело. Она кроме того обещала ему более действительную помощь, лишь только он высадится в Вандею. Высадки, однако, не последовало, и граф Артуа возвратился в Голландию, в главную квартиру герцога Йоркского.

Положение трех французских принцев было далеко не блестящее и не счастливое… Зато при трех эмигрантских дворах против держав господствовало крайнее неудовольствие. Они начинали понимать, что все это благородное усердие коалиции к делу монархии скрывало сильнейшую ненависть к Франции. Австрия, водрузив свое знамя на крепостях Валансьенна и Конде, лишь вызвала, по мнению французских эмигрантов, решительный порыв патриотизма. Пруссия, мирные наклонности которой более не составляли для них тайны, изменяла, по их словам, всем своим обязанностям. Питт, из всех союзников относившийся к ним наиболее положительно и пренебрежительно, был им всех ненавистнее. Они его иначе не называли как «коварный англичанин» и говорили, что надо у него брать деньги, а затем обманывать его, где только можно. Они находили, что рассчитывать можно на одну только Испанию, что она поступает как верная родственница, искренняя союзница, что только на нее можно возлагать свои надежды.