До того мы работали по плану, который нам спускал Союз художников СССР. Даже в таких обстоятельствах мы делали иногда очень хорошие выставки, совершенно музейного уровня, но это была своего рода «русская рулетка»: очень много мусора все-таки. Жемчужные зерна и там порой находились, но после 1985 года ситуация и в стране, и в ЦДХ изменилась кардинально.
До того мы работали по плану, который нам спускал Союз художников СССР. Даже в таких обстоятельствах мы делали иногда очень хорошие выставки, совершенно музейного уровня, но это была своего рода «русская рулетка»: очень много мусора все-таки. Жемчужные зерна и там порой находились, но после 1985 года ситуация и в стране, и в ЦДХ изменилась кардинально.
В выставочном отделе в ту пору трудились 12 искусствоведов, руководимых легендарным Владимиром Павловичем Цельтнером. Работы хватало на всех.
Тогда слова «куратор» не было, а использовалась формулировка «ответственный за выставку», – продолжает Ольга Теодоровна. – За выставку Ларина я ответственной не была, но хорошо ее помню. Его имя впервые зазвучало как-то общественно, хотя к тому времени он был уже очень зрелым, совершенно сложившимся художником. Но известным именно что в узких кругах. Знаю, что этой выставке в ЦДХ очень содействовала наш тогдашний главный хранитель Ирина Соломоновна Золотова. Она знала Юрия Николаевича много лет, дружила с ним, это была в большой степени ее инициатива. И благодаря выставке 1989 года о Ларине услышали все – и профессиональное сообщество, и просто зрители.
Тогда слова «куратор» не было, а использовалась формулировка «ответственный за выставку», – продолжает Ольга Теодоровна. – За выставку Ларина я ответственной не была, но хорошо ее помню. Его имя впервые зазвучало как-то общественно, хотя к тому времени он был уже очень зрелым, совершенно сложившимся художником. Но известным именно что в узких кругах. Знаю, что этой выставке в ЦДХ очень содействовала наш тогдашний главный хранитель Ирина Соломоновна Золотова. Она знала Юрия Николаевича много лет, дружила с ним, это была в большой степени ее инициатива. И благодаря выставке 1989 года о Ларине услышали все – и профессиональное сообщество, и просто зрители.
Советская традиция, тогда вполне еще живая, не предполагала слишком звучных или многозначительных заголовков для персональных показов: скромнее надо быть, товарищи. Вот и эта выставка именовалась лаконично – «Юрий Ларин. Живопись, акварель». Но масштаб оказался впечатляющим: в экспозицию было включено свыше двухсот работ. Повесочных площадей предоставили действительно много, да и форматы ларинских произведений никогда не тяготели к монументальности, так что имелась возможность выстроить внятную, подробную ретроспективу. Впрочем, поддерживать строгую хронологию устроители не стали – важнее было предъявить не ход эволюции, а значимые ее результаты. По той же причине, видимо, из формально заявленных двух десятилетий «творческой деятельности» наиболее капитально были представлены последние полтора. Подразумевался период, когда возник, сформировался и развился авторский метод «живописи предельных состояний». Кстати, немалую часть из отобранных работ составляли те, что были написаны уже после хирургической операции, за минувшие два с лишним года.