Несколько выше мы говорили о том, что «бухаринский бум» оказался не очень продолжительным. Хотя вообще-то на то и бум, чтобы вскоре закончиться, иначе не бывает. Но в случае с Бухариным и другими жертвами расправы над «право-троцкистским блоком» обнаружилось не столько угасание острого интереса, сколько перенаправление его опять в разоблачительное русло. Если прежде Николая Ивановича клеймили за «антисоветскость», то теперь стали уличать в чрезмерной «советскости» – и даже в том, что Бухарин со Сталиным в действительности одним миром мазаны. Поскольку в стране вместо задуманной модернизации коммунистической идеологии случилась ее, идеологии, полная ликвидация, то лозунг «все они были извергами и палачами» выглядел уместным и своевременным. Население особо не возражало: время трудное, надо выживать, а насчет истории – какая уж разница. Государство теперь все равно другое, даже по названию и по очертаниям на географической карте.

Анну Михайловну такого рода перемены не могли не ранить – и в части пренебрежительного отказа от идеалов революции (их она чтила всегда, невзирая на свою лагерную судьбу), и в отношении к памяти погибшего мужа, чье честное имя лишь недавно было, наконец, восстановлено. Как выразился в одной из своих статей историк литературы Борис Фрезинский, биограф Эренбурга и давний друг семейства Лариных-Бухариных, «перестроечному пафосу реабилитации казненных Сталиным оппозиционеров уже шел на смену внеисторический нигилизм».

Справедливости ради все-таки отметим, что не всякие попытки очередного переосмысления роли Бухарина диктовались именно конъюнктурой и упомянутым нигилизмом. Например, Михаил Яковлевич Гефтер в 1994 году, незадолго до своей смерти, опубликовал большое эссе «Апология человека слабого», где анализировал и комментировал письмо Бухарина, отправленное на имя Сталина из тюремной камеры перед началом судебного процесса. Текст того послания ощутимо диссонировал, конечно, с образом сталинского антипода, непримиримого политического противника, каковым Николай Иванович преподносился на страницах перестроечной прессы. Однако в труде Гефтера не усматривается намерения свергнуть недавно восславленного кумира с пьедестала – скорее, ставится под сомнение необходимость пьедестала как такового.

Сын автора эссе, Валентин Михайлович Гефтер, в интервью 2012 года так охарактеризовал отцовское сочинение:

Нашелся новый исторический источник, оглушительный по тем временам, это стало толчком не только для работы над бухаринским текстом, но и поводом вернуться к своим каким-то затаенным мыслям и представлениям, тому самому пониманию, о котором Михаил Яковлевич говорил как об элементе непонимания. Эти рассуждения надо рассматривать в контексте всего его творчества последних, по крайней мере, десятилетий или лет, потому что иначе это выглядит странно. Человек берет текст, очень важный с точки зрения советской истории, очень многозначащий, очень конкретный, и вдруг начинает философствовать. Но мне кажется, это сочетание получилось естественным.