Сопоставление двух друзей юности, Сергея Соловьева и Эмилия Метнера, по степени близости и важности их дружбы не нашло прямого отражения в мемуарах Белого. Тем не менее вопрос о том, кто из спутников жизни был ему наиболее созвучен в духовных устремлениях, в 1930 году серьезно занимал Белого. Во фрагментах дневника писателя, изъятого сотрудниками ОГПУ при обыске в 1931‐м (приложены к следственному делу о контрреволюционной организации московских антропософов), сохранилась запись за 27 июня 1930 года, посвященная раздумьям на эту тему. Отдыхая в Судаке, Белый подводил неутешительные итоги своим «дружбам». Он переживал нарастающее охлаждение отношений с Ивановым-Разумником (который после возвращения из Дорнаха занял в его жизни место Метнера):

Отношения с Разумником — взаимные «пыхи» усилий говорить друг с другом, не оскорбляя друг друга <…>. «Пыхи усилий» — досадная помеха к общению. Разумник не откликается на нерв моего жизнеощущения, а я устал откликаться на его «кредо» <…>. Я не понимаю, чем он живет[1374].

Отношения с Разумником — взаимные «пыхи» усилий говорить друг с другом, не оскорбляя друг друга <…>. «Пыхи усилий» — досадная помеха к общению.

Разумник не откликается на нерв моего жизнеощущения, а я устал откликаться на его «кредо» <…>. Я не понимаю, чем он живет[1374].

Однако, начав с оценки актуальных отношений с Ивановым-Разумником, Белый переходит к анализу отношений с Сергеем Соловьевым и — шире — с семейством Соловьевых, многократно описанных и воспетых в его мемуарах (а потом «выходит» на Метнера). Глядя на прошлое из 1930 года, Белый чувствует не столько сентиментальное умиление, сколько отчуждение и раздражение:

Вижу, что и Соловьевы, бывшие мне столь близкими в личном общении (от «Я» — к «Я») в родовом разрезе, как «Соловьевы» были далеки, чужды. Утонченность до болезненности с одной стороны, культурный аристократизм, при весьма далеком отставании от вершин западно-европейской культуры. Смесь Тургенева, Фета, «Попа» в них меня отталкивала, этого духа — никогда не любил. <…> Идя к Сереже, или к М. С. Соловьеву, я шел к личности, а не к «Соловьеву». Припах «Соловьевства», в Соловьеве всегда ощущал как неприятную акциденцию при ценной субстанции. Отталкивало подразумеваемое «мы Соловьевы», т. е. «мы не Толстые», а получше «Толстых». Я и «Толстых» как «Ых» — не любил[1375].

Вижу, что и Соловьевы, бывшие мне столь близкими в личном общении (от «Я» — к «Я») в родовом разрезе, как «Соловьевы» были далеки, чужды. Утонченность до болезненности с одной стороны, культурный аристократизм, при весьма далеком отставании от вершин западно-европейской культуры. Смесь Тургенева, Фета, «Попа» в них меня отталкивала, этого духа — никогда не любил. <…>