В дневниковых записях Зайцева дата посещения Мандельштама указана точно:

22/1 был у О. Э. Мандельштама. Он передал свои стихи, посвященные памяти Андрея Белого, разбил их на три части. В первый заход познакомился у него с сыном Н. С. Гумилева, во второй заход с литературоведом Гуковским, специалистом по 18‐му веку[1738].

22/1 был у О. Э. Мандельштама. Он передал свои стихи, посвященные памяти Андрея Белого, разбил их на три части. В первый заход познакомился у него с сыном Н. С. Гумилева, во второй заход с литературоведом Гуковским, специалистом по 18‐му веку[1738].

* * *

Итак, встреча произошла 22 января, то есть прямо на следующий день после завершения стихотворения «Утро 10 янв<аря> 34 года». Однако из дневника следует, что Зайцев посещал Мандельштама не один раз, как говорится в мемуарах о Белом, а два (добавим: минимум два). Если в набросках к очерку о Мандельштаме указывается, что «Гуковский, литературовед, и сын поэта Н. С. Гумилева» встретились ему в один и тот же вечер, то в дневниковых записях отмечено, что знакомства с Л. Н. Гумилевым и с Г. А. Гуковским произошли в разные дни.

Ответ на один вопрос породил ряд новых: когда был второй «заход», для чего несколько раз посещал Зайцев Мандельштама и почему поэт вручил ему, далеко не самому близкому своему знакомому, аккуратно оформленную рукопись стихотворения?

Конечно, можно допустить, что никакой далеко идущей цели не было ни у того, ни у другого: просто поэт сделал подарок другу Белого, подчеркнув тем самым общность горя. Но Зайцев пишет о том, что рукопись была не подарена, а именно передана. Зачем? Цитируя самого Мандельштама, хочется сказать: «Здесь что-то кроется. Должно быть, есть причина…»

Ю. Л. Фрейдин предположил, что разгадка кроется в странном сетовании автора «Московских встреч» на неудачу с публикацией полученной им рукописи:

Что же означают тогда слова Петра Никаноровича об этих стихах: «Их не удалось опубликовать в то время»? <…> а не пытался ли сам мемуарист в январе 1934 г. или чуть позднее «протолкнуть в печать» стихи Мандельштама, печатавшегося в последний раз не так уж давно — в 1932 г.? Тогда фразу «их не удалось опубликовать» следует понимать совершенно буквально — как отражающую личный опыт Зайцева. В этом случае немного иначе обрисовываются и обстоятельства получения им рукописи: текст был дан не просто на память, но, возможно, в ответ на предложение попытаться «пристроить» эти стихи. <…> Мандельштама, легко дававшего надежде увлечь себя, нетрудно было убедить, что вслед за некрологом могут быть опубликованы и стихи на смерть Андрея Белого[1739].