Между тем, хотя и мало кто симпатизирует высокомерному, некомпетентному Гудвину, которому грозила потеря многомилионной пенсионной кубышки, конституционная значимость заявлений миссис Харман осталась без внимания. Перед нами был министр, прямо призывающий правительство вмешаться, чтобы отменить контрактные юридические обязательства; неправильно применить закон в отношении человека, посчитав его слишком непопулярным, чтобы заслуживать защиты. Это был плевок в лицо устоявшемуся принципу, согласно которому верховенство закона требует, чтобы все мы – от Короны до простых граждан – подчинялись демократически установленным законам страны, принятым парламентом, истолкованным и примененным независимыми судами.

Когда премьер-министра спросили насчет того, что заместитель лидера его партии, очевидно, подписалась под новой доктриной незаконных действий, его пресс-секретарь не дал премьер-министру ответить, заметив: «Очевидно, что мы связаны принципом верховенства закона» (9) – со всей искренностью подростка, бормочущего «простите, я больше так не буду». Больше ничего на этот счет сказано не было.

Не прозвучало никаких искренних оправданий или объяснения принципа верховенства закона, никаких явных официальных заверений в том, что Суд общественного мнения на самом деле не стал независимым дополнением к нашей правовой системе. Как сказал мистер Кейбл, «вопрос только в том, как этого добиться на практике». Про закон почему-то все позабыли. Те возражения, которые прозвучали, были сделаны не более чем на публику – так, депутат от консерваторов Борис Джонсон обвинил миссис Харман в «левацком безумии» (10).

Отсутствие возмущения, я бы предположил, объясняется тем, что подразумеваемая первостепенность суда общественного мнения не является чем-то новым. Миссис Харман правильно рассчитала, что это примитивное воззвание к нашим худшим инстинктам обернется большей политической выгодой, чем трезвое и аргументированное объяснение того, как важно, чтобы перед законом все были равны, – несомненно, потому, что она видела, как успешно ее предшественники и современники справлялись со сложными юридическими делами, беззаботно бросая под автобус принцип верховенства закона. Когда сталкиваешься с трудным делом, касающимся глубоко непопулярного или неприятного человека, вряд ли удастся заработать много очков, напоминая общественности про наши первостепенные принципы. Вместо этого создается видимость – с молчаливого согласия наших ставленников и под влиянием СМИ – наличия простого решения: мы просто сделаем исключение для этого конкретного человека. Особое отношение становится не просто оправданным, но и необходимым.