Мы уже упоминали об Алексее Киселеве. Мы годами обменивались письмами и книгами, а когда наступило военное положение, он прислал нам огромную посылку с продуктами и вещами, приготовленных человеком, который явно знает, что нужно в такое время: тщательно упакованная фасоль, крупы, сало, свечи, спички, носки, кальсоны и так далее. Мы были смущены и тронуты. В свое время мы также получили и от него в дар репринтное издание трехтомника Николая Федорова «Философия общего дела», которым восхищался наш общий герой – Андрей Платонов. Позднее в Москве мы, знакомые с Киселевым по письмам и фотографиям, встретились с ним лично.

У нас было два друга по переписке, с которыми, к сожалению, мы так и не встретились.

Об Олеге Григорьевиче Ласунском, библиофиле, эрудите, знатоке воронежского периода жизни Андрея Платонова, а также творчества Михаила Осоргина у нас уже была возможность упомянуть в тексте, посвященном Татьяне Алексеевне Бакуниной-Осоргиной.

Второй, о ком хотелось бы сказать подробнее, – это Виталий Семин. Данные воспоминания не носят личный характер. Нам в руки попали его повести: «Ласточка-звездочка» (1963 г., польский перевод вышел лишь в 1967), «Сто двадцать километров по железной дороге» (1964), затем «Семеро в одном доме» (1965). Особенно эта последняя вызвала бурную реакцию советских критиков, защищавших все еще обязательный соцреализм.

Семин талантливо и увлеченно описывал окраину своего родного города – Ростова-на-Дону. Хотя тема и была не нова, она была им новаторски переработана. Семин отказывается от всякой фантастики: «Мне совсем немного нужно – чтобы глаза мои всегда были открыты», – вкладывает он признание в уста своего главного героя повести «Сто двадцать километров по железной дороге». Это кредо присутствует также в его повести «Ласточка-звездочка», которая отсылает к его детству и юности во время немецкой оккупации. Меня тогда поразило особое отношение молодого главного героя – вероятно, alter ego автора – к ненавистному оккупанту: чувство ненависти спотыкается о впечатления от «другого немца», когда оказывается, что ненавидеть намного легче, фантазируя. Что делать с этим случайным проявлением симпатии? На страницах советской литературы я не встречался до этого ни с описанием подобных дилемм, ни с такой многозначительной пластичностью при воссоздании атмосферы в городе накануне вторжения немцев и в первые дни оккупации. На страницах «Нового мира», в добрые времена редакторства Твардовского, была опубликована третья повесть Семина «Семеро в одном доме» (1965). Только после этого разразилась буря. Никто не ставил под сомнение литературную ценность прозы тридцатитрехлетнего автора, возмущал сам образ жизни на окраине города, показанный с характерной для Семина яркостью и многозначительностью, образ, не внушающий ничего радостного. Даже наиболее гневному критику – Валентину Осоцкому – описание жизни семерых жителей в одном доме показалось талантливо правдивым, однако действующим удручающе. Нас же, польских читателей, именно эта правда жизни на окраине, выраженная с таким мастерством, пленила своей необычайной достоверностью. Мой голос – рецензия и обсуждение трех работ Семина – дошел до него, уж не знаю, какими путями. Друзья перевели для него на русский рецензию на повесть «Ласточка-звездочка» («Новэ Ксёнжки», 1967), статью из журнала «Политика» («Dwa nazwiska: Siomin, Wojnowicz» /Две фамилии: Семин, Войнович/, 1969) и еще что-то. Видно, они тронули его как знак того, что его ценят не только в Советской России. Из нескольких полученных от него писем вырисовывается портрет хорошего, чуткого человека, жаждущего контакта с людьми, которые его понимают и понимают то, чем он делится со своими читателями.