Мы больше не виделись. Переписка, как это часто бывает, оборвалась. Время от времени мы читаем какие-то его рассказы. Кто-то из знакомых с горечью сообщил нам, что в новую эпоху он связался с чужими ему людьми и пишет тексты, в которых трудно узнать дорогого нашему сердцу Виктора.

У Юны и Семена Ландов

У Юны и Семена Ландов

Я, в свою очередь, отступлю во времени еще дальше. В конце концов, нашей целью является не написание собственной биографии, а рассказ о тех русских, с которыми нам посчастливилось встретиться при различных обстоятельствах в, как сегодня говорят, Советах. Второй раз, после учебы, я оказалась в Ленинграде в 1958 году. Я навестила свою студенческую подругу Ларису Вайнштейн. Именно тогда я познакомилась, уже не помню через кого, с Семеном Ландой, в то время он еще не был женат. Я узнала от него об очень многом, о чем ранее даже не догадывалась. Однако Ленинград по сравнению с Москвой был провинцией. Здесь еще помнили о недавних ленинградских процессах, говорили с большей осторожностью. У Семена, вероятно, было даже больше проблем с публикациями, чем у Эйдельмана, хотя у него, кажется, никого из проживавших в Одессе его ближайших родственников не арестовывали. По его словам, чтобы что-то опубликовать, ему пришлось бы написать вторую диссертацию или книгу для своего научного руководителя.

Семен Ланда с сыном

Впрочем, подобный обычай был не только в Ленинграде. В Моск ве Ренэ, писавший в то время литературные обзоры советской прессы для журнала «Культура и Сполеченьство», беспощадно, даже с садистским удовольствием расспрашивал профессора Щербина, чью статью, написанную на основе богатой не только русской литературы, как раз читал. Он спрашивал его на тему того, о чем тот на страницах какого-то научного журнала писал, и, к моему удивлению, оказывалось, что автор понятия не имел, о чем написал, и даже не мог выкрутиться. Оказывается, это не было секретом – в своем дневнике Корней Чуковский отметил 28 октября 1965 года со слов Михаила Храпченко, члена АН СССР, с которым накануне гулял по Переделкину в компании писателя Василия Ажаева и поэта Степана Щипачева, что Владимир Щербина, «не знающий языков, пишет солидные научные труды руками подчиненных ему специалистов». И не только он…

Ленинград – Петербург – Питер, как называли даже в советские годы любившие его, ассоциируется у нас прежде всего с друзьями – теми, кто ушел из жизни навсегда, и теми, кто еще изредка отвечает на наши письма…

В сменявшихся квартирах Ландов – Семена и Юны (в девичестве Зек) – мы провели не одну неделю, и тоже принимали их в Варшаве. Первая встреча с самим Семеном, еще холостяком, оставила неприятный осадок. Не из-за него самого, а из-за постоянного страха, сопровождавшего все эти интересные беседы. Нам было много чего сказать друг другу, еще больше услышать в ответ, но постоянный указательный палец, указывающий на потолок, телефон, накрытый подушкой (впрочем, так делалось в то время во многих домах), и выход на прогулку в ближайший парк, чтобы откровенно поговорить, создавали атмосферу постоянной угрозы в духе произведений Кафки.