Тем временем мы поймали такси и без предупреждения поехали к Ландам. То есть они оба знали, что мы приезжаем, но мы собирались сначала заселиться (прописка обязывала!) в гостинице, а затем переехать к ним. Тогда квартира была скромной, но хозяева были чудеснейшие. Юна постоянно смеялась, мы были ею очарованы с первого взгляда. У нас были тысячи тем для разговоров, как всегда – на кухне. Основным блюдом была жареная на нерафинированном подсолнечном масле, сырая, нарезанная кружочками картошка с неповторимым вкусом (вкуснотища!), посыпанная зеленым луком и чем-то еще. Но главной была картошка! В те годы ее уже не сушили, как в студенческие годы. Так было во всех домах наших друзей. Кухня, жареный (иногда еще и вареный – к селедке) отличный картофель, обязательно купленный на рынке, и в качестве дополнения различные другие деликатесы в зависимости от возможностей. И бесконечные разговоры…

Не менее забавной была сцена варки бульона Семеном. Юна была на работе в Эрмитаже, а ему было дано задание нас накормить. Мы застали его на кухне в момент борьбы с тощей не до конца ощипанной курицей – он пытался засунуть в кастрюлю с кипятком торчавшие из нее с когтями куриные лапы. Его остановил наш окрик: «А где коренья?!» Такие куры в магазинах назывались «отечественными», в отличие от импортных, тщательно упакованных, круглых, в основном венгерских. И само название, как и отсутствие кулинарного опыта у нашего друга развеселили нас, а хозяина не смутили.

Семен Ланда был известным полонистом, сотрудничал с Институтом литературных исследований ПАН, в первую очередь с теми, кто занимался творчеством Мицкевича – многие годы он готовил один из томов летописи жизни и творчества поэта, касавшегося его пребыванию в России. Остается сожалеть, что из-за упорства Юны его летопись не была сокращена (следовало убрать включенные в нее почти все публикации Семена о Мицкевиче) и не опубликована, хотя подготовленный том был больше по объему, чем остальные тома серии. Сегодня же эта работа заброшена, поскольку пришли к выводу, вероятно, ошибочно, что ранее, в ПНР, слишком большое значение приписывалось пребыванию Мицкевича в России…

* * *

У Семена были хорошие друзья в Русском музее, и, зная о нашем интересе к живописи, особенно рубежа веков, в то время не выставлявшейся и осужденной за «формализм и трюкачество», он однажды утром спросил нас, не хотелось бы нам посетить закрытые фонды, недоступные простым смертным. Нам казалось, что мы окажемся в каком-то подземелье, пойдем в подвалы, где эти запрещенные работы будут лежать в куче и будем рыться в них, чтобы вытаскивать один шедевр за другим. Тем временем сопровождавшая сотрудница музея провела нас по винтовой лестнице через многочисленные коридоры к двери, которую она открыла сложным ключом. Мы оказались в начале анфилады больших залов с пустыми стенами, без висящих картин.