Таня также побывала в Варшаве со своим первым мужем. Они жили у наших друзей на улице Краковске Предместье, у Войтека Наленча и Здзислава Домбровского, школьного друга Ренэ из Белостока. Со Славой мы бесконечно спорили, поскольку он был далек от позиций тестя с тещей и давал это понять. Нас не удивило, что Таня с ним рассталась.

Значительное место в нашей переписке занимает тема приездов. В 1967 году мы смогли сделать приглашение Егоровым в Польшу. Сначала мы не знали, что Софья Александровна в замужестве сохранила девичью фамилию – Николаева. Пришлось еще раз идти к нотариусу на аллеи Солидарности, носившие тогда имя Сверчевского. Затем возник вопрос о датах приезда, которые было сложно установить как из-за многочисленных занятий наших гостей, так и не менее многочисленных гостей у нас на улице Новы Свят и наших собственных запланированных поездок.

Наконец они оказались в Варшаве. Это был 1968 год. Март. Забастовки и манифестации. Ренэ устроил им жилье в гостинице Союза писателей – у нас в квартире было слишком тесно. В той же гостинице сидел одинокий Юхан Смуул, председатель Союза писателей Эстонии, небритый, потерянный – ни у кого не было времени им заниматься и заботиться о нем, он боялся выходить на улицу. Он очень обрадовался знакомым. Егоровы взяли его под опеку, показали ему, как и где пользоваться так называемыми гостиничными удобствами, включая кафе и столовую внизу. Он рассказывал, как его пригласили на телевидение, где он должен был рассказать о переводах произведений польских писателей на эстонский язык, и при каждой упомянутой им фамилии ведущий махал рукой и говорил: «Не надо, не надо!!». «А что надо?», – повторял он, полный сомнений и опасений, что это приведет против его воли к тому, что будет совершенно искажена картина переводов польской литературы в Эстонии.

Мы же втроем вместе бегали по городу, собирали листовки и слухи. Видели лозунги: «литераторы для пера, зубная паста для зубов!»[224], мы рассказывали нашим гостям, как студенты скандировали: «Пресса лжет!», «Кур-ве /Кур знает/ лучше!» (по рукам ходила запрещенная цензурой статья Дариуша Фикуса о журналисте по фамилии Кур, который писал антисемитские и антистуденческие статьи). Кроме «Политики», не было ни одной газеты или еженедельника без каких-то паскудных высказываний. «Столица» печатала пасквили на Лешека Мочульского, тогда связанного с режимом, затем с Конфедерацией польского народа, который незадолго до этого в Сейме щеголял расшифровкой аббревиатуры ПОРП – платные охвостники русских поработителей, а сегодня подозревается в связях с СБ… Мы заходили за сыном в школу, т. к. учеников могли забрать только их родителям, которые с этого времени несли ответственность за их поведение, особенно за участие в демонстрациях. Нашим друзьям было интересно все: плакаты, пресса, студенческие лозунги. Борис Федорович делал записи и задавал вопросы. Его симпатии были, конечно, на стороне студентов и сокращенных профессоров, чего он не скрывал. Ему были противны антисемитские лозунги. Интересно, что бы он сегодня написал о тех днях, что вспомнил бы?!