В польские вузы на кафедры русского языка и литературы постоянно направляли «посредственных, но ответственных» преподавателей, поскольку высылаемые из Польши до 1989 года именные приглашения либо не доставлялись адресатам, либо им просто отказывали в разрешении на выезд. Чуть ли не единственным исключением стал приезд в Люблин в Университет имени Марии Кюри-Склодовской Валерия Беззубова из Тарту. Выпускник этого университета занимался Серебряным веком русской культуры, а именно рубежом XIX и XX веков. Особенно его интересовало творческое наследие Леонида Андреева. Именно с ним Марии Цимборской (по мужу Лебода) посчастливилось начать написание докторской диссертации в той же области. Ее научный руководитель связался с нами сразу после приезда, он бывал у нас дома на улице Новы Свят, между нами сразу возникло взаимопонимание, мы полюбили этого преждевременно скончавшийся ученого, сочетавшего в себе колоссальные знания с невероятной скромностью. По семейным обстоятельствам он не смог продлить контракт и передал Марию на попечение нам. Я пишу «нам», потому что она многократно останавливалась на короткий и более долгий срок у нас в квартире на улице Новы Свят, когда мы уже жили под Варшавой в Залесе.

Однажды в нашей варшавской квартире появился разнервничавшийся Лебода (ныне профессор университета им. М. Кюри-Склодовской). Он возвращался из редакции «Славия Ориенталис», куда должен был что-то передать по просьбе жены, и секретарша редактора Базилия Бялокозовича (который сменил на этой должности Богдана Гальстера, вынужденного из-за преследований переехать в Познань) спросила его о теме докторской жены. В ответ она категорически не рекомендовала заниматься модернизмом, который историки литературы в СССР либо не изучают, либо отзываются о нем негативно. Мы заверили встревоженного химика, что секретарша Эльжбета Вишневская разбирается в русской литературе не лучше, чем мы в балете, и что выбрана отличная тема, и уж не ей точно о ней судить. И действительно, защита кандидатской диссертации и последующая докторантура прошли блестяще, а сегодня у профессора Цимборской-Лебоды уже собственные ученики.

Но вернемся к Борфеду. Фактически, все, что он пишет о Юрмихе и их пятидесятилетней дружбе, применимо и к нему. Усердие и доброта по отношению к другим. Открытость и чувство юмора. Порядочность и честность. Ефим Эткинд в своих «Записках незаговорщика», изданных в Лондоне в 1977 году, подробно описывает процесс отстранения его от работы в институте им. Герцена, давая многочисленные характеристики своим коллегам по работе, выделяет среди них лишь Бориса Федоровича как способного вести себя достойно. Надо признать, что мы с радостью прочли это в привезенной из Парижа книге, что полностью подтвердило и наше мнение, мы с еще большей гордостью восприняли свою многолетнюю дружбу с этим необыкновенным русским из плоти и крови, настолько лишенным и тени ксенофобии и с таким невероятным чувством реагирующим на различные события нашего мрачного ХХ века и совершенно новой реальности рубежа веков.