В результате всего этого следует признать, что между спорящими сторонами не было принципиального различия в мнениях, а имелись лишь «противоположные суждения о фактических предпосылках», как год спустя говорил Маркс. Спорщики не расходились между собою ни по национальному, ни по революционному настроению. Для всех них высшей целью являлось освобождение пролетариата, а неизбежной предпосылкой для этой цели было образование больших национальных государств. Ближе всего им, как немцам, было объединение Германии, а неизбежной предпосылкой этого они считали устранение династического многодержавия. Поэтому, именно ввиду их национального сознания, у них и не было никаких добрых чувств к германским правительствам, и они желали даже их поражения. Им никогда даже в голову не приходила мысль, что в случае, если между правительствами разгорится война, рабочий класс откажется от всякой собственной политики и безотчетно передаст свою судьбу в руки господствующих классов. Их национальное сознание было слишком глубокое и подлинное, чтобы его могли ослепить династические лозунги.

Положение затруднялось только тем, что наследие революционных лет начало ликвидироваться в династических переворотах. Вернее, разграничение в этой смеси революционных и реакционных целей было вопросом не принципа, а фактов. Практической проверки не было сделано ни в ту ни в другую сторону, но именно то, что помешало этому, с достаточной ясностью показало, что Лассаль, по существу, правильнее оценил «фактические предпосылки», чем Энгельс и Маркс. Последние в данном случае поплатились за то, что до известной степени потеряли из виду положение дел в Германии и в некоторой мере переоценивали завоевательные поползновения или даже завоевательные возможности царизма. Лассаль, быть может, впадал в преувеличение, сводя все национальное движение к тогдашней ненависти к французам, но то, что это движение было менее всего революционным, показал младенец, которым оно наконец разрешилось: выродок Германского национального союза.

Быть может, Лассаль также недооценивал русской опасности; он лишь попутно затронул этот вопрос в своей брошюре. Но что эта опасность была еще далека, обнаружилось, когда принц-регент Пруссии совершенно так, как предполагал Лассаль, мобилизовал прусскую армию и внес в германский союз предложение о проведении мобилизации армии в средних и малых государствах Германии. Достаточно было этого военного заявления, чтобы сразу настроить в пользу мира как героя декабрьского переворота, так и царя. По резким настояниям одного русского генерал-адъютанта, который немедленно приехал во французскую главную квартиру, Бонапарт предложил мир побежденному австрийскому императору, наполовину отказавшись даже от своей официальной программы. Он удовольствовался Ломбардией, а Венеция осталась под габсбургским скипетром. Бонапарт не мог вести европейской войны одними своими силами, а Россия была парализована брожением в Польше, затруднениями в связи с раскрепощением крестьян и далеко еще не осиленными подзатыльниками Крымской войны.