Дороговизна, на которую жаловались послы и Петр, вызвана была разразившимся над Лифляндией бедствием, т. е. неурожаем, а прибытие в Ригу посольства в несколько сот человек со значительным числом лошадей должно было еще поднять цены на съестные припасы и конские кормы и на помещения. Прижимистость рижских купцов по отношению к русским ямщикам, распродававшим в Риге сани, легко находит себе объяснение в том времени, когда сани, притом в неожиданно большом количестве, распродавались: весною кому же сани могли быть нужны? Точно так же дорогая плата, взятая за перевоз через Двину, обусловливалась моментом, когда такая переправа потребовалась, — половодьем, с необычайным притом разливом реки. На трудность переправы указывали 7 апреля вызванные в городской совет перевозчики[716].

В особенности большое негодование, судя по сильному выражению, возбуждала в Петре унизительность житья в Риге «рабским обычаем», как он это житье обозначил, и в этих словах можно видеть намек на конфликт с рижской администрацией, вызванный его желанием осматривать крепость. Приведенное письмо к Виниусу показывает, как царя интересовали военные подробности в Риге, первой западноевропейской крепости, которую он посещал, притом принадлежавшей державе, считавшейся тогда первоклассным военным государством. Петру могло быть небезызвестно, что эта крепость 40 лет тому назад осаждалась его отцом, и это обстоятельство должно было усилить интерес к ней.

Конфликт заключался в том, что несколько человек из посольства, и в их числе, конечно, сам Петр, стали расхаживать по валу и контрэскарпам, наблюдать укрепления при помощи подзорной трубы и даже снимать план крепости и измерять глубину рва. Крепостной караул, заметив это, потребовал от русских, чтобы удалились, причем прибег к угрозам ружьями. Прикомандированный к послам капитан Лилиенстиерна, через которого генерал-губернатор приносил извинение послам за этот поступок гарнизона, так говорил о происшествии в своем донесении: «Так как шел слух, что его царское величество сам здесь находится, то, хотя и запрещено было под страхом смерти это распространять, я старался получить об этом верное известие, однако никого не мог побудить сообщить мне о том и еще того менее показать мне его величество, хотя я заприметил одну личность в совсем плохом костюме, которая выделялась среди всех остальных своим величественным видом, несмотря на дурную одежду. Его я застал однажды в очень серьезном разговоре с господином первым послом, когда я пришел по поручению его высокографского превосходительства, чтобы принести извинения за поступок караула, который не позволил некоторым из посольской свиты прохаживаться по валам и контрэскарпам, и, когда они намеревались все-таки продолжать это делать, воспрепятствовал этому, приготовясь стрелять. Извинения господин первый посол принял благосклонно и ответил, что караул поступил правильно и исполнил свою обязанность, и он даст приказания, чтобы ничего подобного впредь не было»[717]. Основательно замечает по поводу этого происшествия Шмурло, что если и допустить, что Дальберг удовлетворен был распоряжениями Лефорта, то «все же воспоминание о мгновениях, проведенных под дулом ружья, для русской стороны, конечно, не могло быть приятным»[718].