О впечатлении обеих курфюрстин от знакомства с московским царем свидетельствует непосредственно с их слов Лейбниц, очень интересовавшийся их свиданием, в письме к Петру Лефорту от 3 августа 1697 г. «Обе курфюрстины, — пишет он, — наперерыв повторяли слышанные ими ответы и слова, достойные героя, в котором видна любовь к справедливости по отношению к соседям и иностранцам и снисходительность к своим подданным, когда беседа коснулась покровительства, оказанного невинно пострадавшему принцу Имеретинскому, и пощады лицам, очень мало ее заслуживавшим. Но особенно курфюрстины восхищены были покорностью воле Бога, единого царя царей, и ответом столь мудрым и благочестивым, сделанным курфюрстине Бранденбургской, которой на ее пожелание успеха русскому оружию и чтобы 75 строящихся кораблей выгнали Чалму из Константинополя, было сказано, что люди в этом ничего не могут, что это зависит от одного Бога, у которого все волосы на наших головах сочтены». Обе курфюрстины, а также кронпринц и его братья в восторге от того, «что есть лучшего в русском царстве». Курфюрстины очень благодарны за честь свидания, им оказанную; возвратившись на другой день рано утром в Ганновер из опасения наскучить, они с сожалением потом узнали, что их дальнейшее пребывание не было бы неприятно[917].

Встречу этих двух замечательных людей — Петра Великого и курфюрстины Софии-Шарлотты — стоит особенно отметить. Попав в Западную Европу, Петр помимо даже тех интересов, которые его тогда преимущественно занимали, на каждом шагу начал невольно знакомиться с западноевропейской культурой, больше всего, конечно, с ее материальными проявлениями, с ее техникой: мастерскими, верфями, доками, заводами, внешней обстановкой жизни, в меньшей степени с ее духовной стороной — нравами и идеями европейского общества. Не потому, конечно, западноевропейский быт должен был оказывать на него свое воздействие, что он к нему специально присматривался или его специально наблюдал, нет, просто потому, что он на долгое время очутился в сфере этого быта; и неизбежно должен был на каждом шагу соприкасаться с ним, испытывать его воздействие. Западноевропейская жизнь конца XVII в. во многом отличалась от русской, во многом опережала ее, но все же и в ней немало было грубого, и этими своими грубыми сторонами она глядела на Петра как в матросском кабачке, который он посещал в часы досуга, так и в увеселениях вроде звериной травли, которыми забавляли его при бранденбургском дворе. В лице Софии-Шарлотты он встретился с лучшим, наиболее тонким и совершенным, что могла создать и выработать тогда западноевропейская культура. Ученица и приятельница Лейбница, в юности восхищавшая своим умом, грацией и красотой версальский двор, где она провела около двух лет, и самого Людовика XIV, София-Шарлотта стояла на уровне самых выдающихся, развитых и образованных людей своего времени. Она много размышляла, и ее пытливые вопросы затрудняли иногда даже Лейбница; она много знала, ценила знание и поощряла его развитие. В черствую среду тогдашнего берлинского двора она вносила заметную струю изящного вкуса и утонченных версальских нравов. Светлым лучом она сверкнула на пути Петра Великого к голландским верфям и кораблям. «Северный варвар» и слишком еще молодой человек, он не мог оценить всего значения этого луча; но, видимо, все же и он испытал сильное впечатление от встречи, если выразил желание видеть курфюрстин вновь на следующий день. Это желание, как мы уже знаем, не могло быть исполнено, так как обе курфюрстины выехали в Ганновер тотчас же после бала.