С представителем другого своего союзника, датским послом, Петр все время поддерживает самые дружественные отношения. Гейнс получил приглашение прибыть в Воронеж на торжество спуска «Предестинации». Перед отъездом из Москвы он 6 марта был «на разговоре» у Ф. А. Головина и говорил, как доносил царю Головин в письме от 7 марта, «что, конечно, он надеется начинанию быть между датскими и свейскими войски в нынешнем времени»[611]. Он приехал в Воронеж с не оправившеюся от болезни женою 22 марта, испытав большие затруднения в пути от плохих дорог в весеннее время и от неустроенных станций, и был принят царем с изъявлениями ласки и расположения. Петр поздравил его с известием о начале военных действий в Ливонии, высказал надежду на скорое получение хороших известий из Константинополя, которые дадут возможность выступить активно против шведов, и при этом сострил, сказав, что в эту зиму он произвел слишком много детей, чтобы оставить их без кормилицы. Под многочисленными детьми он подразумевал 50 000 набранных в эту зиму рекрутов, а под кормилицей войну, которая питает солдат. С удовольствием Петр выслушал сообщение Гейнса о союзе, заключенном его королем с королем Польским, и заметил при этом, что и ему нетрудно будет присоединиться к этому союзу, потому что союз с польским королем есть только следствие его союза с Данией[612]. Вероятно, как и в прошлом году, царь постоянно в Воронеже встречался с Гейнсом; но несколько раз он вел с ним продолжительные и обстоятельные беседы, о которых Гейнс подробно сообщал в Копенгаген. Такова была приведенная нами выше встреча на обеде у Ф. М. Апраксина 13 апреля. И самое содержание разговора: та откровенность, с которой Петр делился с посланником владевшими им чувствами досады на польского короля и тревоги за исход рижского предприятия, и самая обстановка разговора, когда царь увел посланника из-за стола в отдельную комнату и беседовал с ним с глазу на глаз, свидетельствуют о расположении царя и к Гейнсу, и к тому, кого он представлял. Гейнс, описав этот разговор, рассказывает, что, когда царь, окончив беседу, вышел к собравшимся и сел опять за стол, на лицах бояр было изумление, так как раньше никогда цари не разговаривали с иностранными министрами наедине без бояр[613]. Следующая обширная беседа происходила 23 апреля у Ф. А. Головина, после того как в этот день была получена в Воронеже почта. Присутствовали Ф. А. Головин и тайный переводчик Шафиров. Царь высказал надежду на скорое заключение мира с Турцией. Дело лишь в нескольких днях. Судя по последней реляции из Константинополя, русский посланник там надеется на окончательное решение в скором времени; есть виды на склонность к миру в Турции; он, посланник, не может сразу перейти от одной крайности к другой, т. е. от крайней твердости к уступкам, сделает это мягко и, не возбуждая подозрительности в турках, отступит от своих первоначальных претензий соответственно новым приказаниям царя, и тогда все пойдет отлично. В дальнейшем разговоре Петр высказал опасение относительно позиций, занятых Голландией и Англией; по полученным им из Голландии письмам — надо полагать, от А. А. Матвеева, — обе эти державы собираются в предстоящей войне держать сторону Швеции. Но голландцы скоро раскаются, так как в случае войны Балтийское море будет для них заперто и они лишатся средств к существованию. Гейнс прибавил, что от царя зависит запереть им в этом случае также Архангельск, на что царь, улыбаясь, воскликнул: «А, это верно!» — и вновь выразил пожелание получить скорее хорошие вести из Константинополя, тогда найдутся средства устранить все затруднения. Касаясь позиции, занятой Голландией и Англией, царь говорил, что было бы хорошо, если бы на нашу сторону стали Франция и император. Вслед за тем к Головину вошел вице-адмирал Крюйс и сообщил известие из только что полученной амстердамской газеты, что Голландия готовит 20 кораблей в помощь Швеции. Крюйс заметил при этом, что датский король мог бы легко помешать проникновению голландцев в Балтийское море, атаковать голландскую эскадру, а затем наложить арест на голландские торговые корабли и товары в Дании и в Норвегии. Голландцы испугаются, и это прекратит и расположение к Швеции. Если с голландцами действовать нерешительно, они не перестанут поддерживать шведов; только решительными мерами можно заставить Голландию сохранить нейтралитет. Царь согласился с мнением Крюйса[614].