Меер в чине майора выехал из Москвы в половине апреля 1700 г.[630] и 6 июня к вечеру прибыл в Варшаву. Явившись к русскому резиденту в Варшаве Любиму Судейкину, он рассказал ему о постигшем его в дороге злоключении: «…сказывал, что де в дороге, в местечке Бочках в корчме, где он стоял, возница его украл у него 582 червонных золотых и, покрадчи де те золотые, тот возница ушел». Заподозрев в соучастии в краже каких-то, вероятно, бывших в той корчме трех лиц, майор заарестовал их и привез с собою в Варшаву. Об этой же покраже Меер писал из Варшавы Ф. А. Головину, титулуя его «высокородным князем» и «высококняжескою милостью» и донося ему, что «я, бедный, от человека моего ограблен есмь ибо он золотые, которые его царское величество на дорогу дать указал, увез и меня без одной копейки оставил»[631]. Любиму Судейкину майор не внушил доверия и показался человеком малоосновательным и болтливым. Некоторые его поступки резидент нашел предосудительными. Майор, между прочим, возвестил ему, что уже в Вильне набрал 20 начальных людей на русскую службу и дал им письма, чтоб ехали в Смоленск. Из расспросов же резидента оказалось, что он не имел никаких полномочий на набор офицеров в Польше, так как ему не дано было никакой грамоты об этом к польскому королю и дана была только проезжая грамота через Польшу и наказ о найме офицеров в Берлине, о чем Судейкин и вразумил майора. Он показался ему не в меру словоохотливым, много рассказывал резиденту о московских делах, о местонахождении царя, о заключении мира с турками, о наборе и дислокации войск и о движении войск в будущих военных действиях: «…поехал-де он с Москвы после Святой недели спустя неделю. А как-де с Москвы поехал, и в то-де время великий государь… изволил быть на Воронеже, где стоят военные морские окренты[632], а ожидали-де его царского величества пришествия к Москве вскоре. И с турком-де покой учинен, только не на много, а на сколько лет, того он подлинно не ведает. А ныне-де на Москве и в городах набрано войска изо всех чинов со 120 тысяч и стоят-де те новоприборные ратные люди для учения во Твери и в Торжку, в Вязьме и в иных городех, и учат-де их непрестанно. А которые-де полковники и начальные люди прежние были полковому военному делу незаобычны, многие отставлены, а иные написаны в солдаты, а вместо их велено призывать иных офицеров из иноземцев, которые военному делу заобычны. А которое-де войско стоит подо Псковом и над тем-де войском полководцем некоторой Шереметев, а кто именем, того он не знает. А пойдет-де то войско для войны на шведа под Инфлянты и под Ригу. Да и сам-де великий государь… в тот намеренный путь изволит идтить потому же вскоре, чтоб того шведа обще воевать с королевским величеством польским нынешним летом. Он же сказывал, что-де на Москве пожары частые». Резидент опровергал слишком решительные заявления майора относительно будущих военных операций: ежели б о войне такое намерение было, то бы прислана была царская грамота к польскому королю да и к нему, посланнику, было б о том написано, как такие извещения бывали и прежде к нему и к прежним резидентам. «И чтоб он, Кондрат, — наставительно заметил в заключение беседы резидент, — чего ему не наказано, прежде времени здесь о том умолчал и от здешних людей в словах, о чем будут его спрашивать, имел осторожность, а исполнял дело свое, зачем он послан».