Только-де как еще Бог к тому кого допустит». Сообщив посланникам о своем отъезде из Константинополя 20 июля, польский посол граф Лещинский осведомился о времени их отъезда и, когда посланники сказали, что и они ожидают себе немедленного отпуска, «понеже наскучило им здешнее житье близ годичного времени», воскликнул: «Не токмо-де близ годичного времени здесь живучи наскучит; ему-де и три месяца здешнего житья показались будто три года! А им-де, посланником, как здесь будто взаперти в самом тесном и непроходимом месте!»

Граф Лещинский очень тяготился жизнью в Константинополе. Как конфиденциально сообщал посланникам его писарь, посол видел в здешнем своем посольстве себе несчастье, приехал, как, может быть, и преувеличивал писарь, с огромной свитой в 700 человек и имел полторы тысячи лошадей, а содержания получал от турок только по 200 левков на день, так что принужден был к этой сумме прибавлять еще 100 левков из своих средств. На домогательства его об увеличении содержания турки «будто на смех» говорили, чтобы он половину или больше половины людей и лошадей отпустил в Польшу, чего он, однако, не сделал. «И не помалу-де, — прибавлял писарь, — он о том потуживает, что деньгами своими издержался»[1170]. Визит посланников к нему был непродолжителен. Посланники говорили, что, «не докучая ему многим собеседованием, занеже отъезд его имеет быть отсюду вскоре, отъезжают и они, посланники, от него» и, пожелав ему счастливого пути, с ним простились[1171].

С ответными визитами иноземные послы не спешили; как будто даже эти ответные визиты были одно время под сомнением. Самым учтивым оказался и первым явился к посланникам наиболее враждебно настроенный к русским граф Лещинский. В сопровождении целого конного вооруженного отряда в панцирях и в саадаках с саблями он приехал 21 июля перед самым своим выездом из Константинополя. После обмена взаимными любезностями и обычными комплиментами Лещинский обратил внимание на двор, в котором жили посланники, а затем опять распространился о скуке жизни в Константинополе: «Как он видит, что двор их, посланничей, зело тесен и на море и никуды не видно. И, чаять, им, в таком глухом дворе живучи, прискучило. А у него-де, посла, здесь был двор и не такой, но на самом веселом месте и пространной. Однакож наскучило ему здешнее худое житие, и многие восприял он здесь турбации или хлопоты. А чего у турок требовал и того ничего по его желанию не сделано и вдругорядь сюды приезжать им, полякам, не для чего, и его охоты к тому нет. Разве-де иному кому здешнее житие показалось! А он радуется тому, что скоряе всех отсюда отпущен!» Посланники в связи с этим припомнили, что и прежний польский посол Ян Гнинский (?) также много жаловался на турок и имел с ними «многие великие турбации и споры», да и потерял много людей из свиты, которые здесь умерли. Посол подтвердил эти сведения. Поговорив о пути, которым он будет возвращаться на родину, и о продолжительности предстоящего путешествия, посол извинился, что «он приездом своим их, посланников, утрудил и пора ему ехать в путь свой. И, встав и простясь с посланники, поехал»[1172].