Произошло это печальное прощание после первого или второго представления «Дафниса», состоявшегося два дня спустя, не вполне ясно. Некоторым утешением для великого балетмейстера стала возможность увидеть Иду Рубинштейн в танце, который он поставил для нее в «Саломее», показанной в Шатле после Русского балета. Труппа уехала в Лондон без него*[261]. После этих двух первых представлений фокинского балета Нижинский больше никогда не танцевал Дафниса**[262].

Для Лондона был намечен более классический репертуар, чем для Парижа: «Карнавал», «Сильфиды», «Призрак розы», «Павильон Армиды», а со временем будет добавлено «Лебединое озеро»; помимо «Князя Игоря» и «Шехеразады», будет включена новинка двухлетней давности — «Жар-птица», прошлогодний «Нарцисс» и новая «Тамара». Больм станет первым Иваном-царевичем, которого увидит Англия, а Пильц исполнит роль Ненаглядной Красы и Киарины, которые прежде исполняла Фокина. Карсавину впервые увидят в роли Королевы лебедей. Петр Владимиров, закончивший Императорскую балетную школу на год позже Нижинского, присоединится к труппе в Париже, он будет танцевать в «Сильфидах» по очереди с Нижинским. Первоклассный классический танцор с благородной внешностью, он принадлежал к старой школе и не мог заменить Вацлава ни в какой другой роли, так же как Больм мог стать для него равноценной заменой только в «Шехеразаде».

После драматических событий в Париже практически не о чем было беспокоиться, разве что о том, понравятся ли англичанам «Тамара» и «Нарцисс» и не будут ли они шокированы, впервые услыхав музыку Стравинского к «Жар-птице». В Париже Вацлав все время чувствовал себя как под надзором. Танцуя в Лондоне, где публика всегда относилась к нему доброжелательно и с пониманием, он мог несколько расслабиться.

Начала русского сезона с нетерпением ждали английские друзья танцоров и все, кто восхищался ими издалека. Чарлз Рикетт писал поэту Гордону Боттомли:

«Мы оба (он имеет в виду себя и Чарлза Шаннона. — Р. Б.) с нетерпением ожидаем русских танцоров, которые в последнее время превратились в нашу страсть; в их присутствии сверкающее чувство прекрасного и стремление к совершенству становятся такими огромными, что танцы из шумановского „Карнавала“ в кринолинах и цилиндрах на фоне пурпурного занавеса смотришь с настоящими слезами на глазах, со смятыми перчатками, которые разрываешь на кусочки к концу спектакля. Вальс Шопена, Опус 64 № 2 вводит зрителя в неописуемый сумеречный мир красоты и нежной иронии; быстрые части исполняются à la sourdine[263] почти до беззвучного танца, настолько быстро, что он кажется освобожденным от телесной оболочки. Все, что древний мир говорит по поводу знаменитых танцоров, соблазненных императрицами, совершенно справедливо. Нижинский своей страстью, красотой и магнетизмом превзошел все, что могла сделать Карсавина, а она — муза, или несколько муз в одном лице, муза Меланхолии и Непостоянства, способная выразить трагедию и чувственную невинность; необыкновенное целомудрие и ожог желания; она идеальный инструмент, способный воспроизвести любые эмоции. Нижинский — живое пламя, сын Гермеса. Невозможно представить себе его мать, может, он потомок какой-нибудь танцовщицы древности, но я предпочитаю верить в некое самопроизвольное рождение — проплывающее облако могло привлечь внимание какого-нибудь фантастического эфемерного бога».