«Это было уже слишком! Я решил ни перед чем не останавливаться. В зрительном зале после последней репетиции у меня произошло бурное объяснение с Дягилевым. Я пустил в ход слова, точно определяющие его отношения с Нижинским. Я кричал, что его балет деградирует, превращаясь из прекрасного искусства в извращенчество… и т. д. и т. д.

В конце я добавил, что если балет будет дан как прелюдия к представлению, то я выйду перед публикой и всю объясню. Пускай Дягилев выводит меня силой со сцены. Это будет хорошей благодарностью за постановку для него целого репертуара!»

Итак, наступил день премьеры этого обреченного балета, заказанного еще четыре года назад, но никто не был счастлив.

«Придя в театр, я увидал, что на сцене стоит декорация „Шехеразады“. Дягилев сдался. „Дафнис“ пойдет вторым. Я был прав, утверждая, что публика не обратит внимания на то, что спектакль начинается раньше обычного, и не приедет к началу. Это доказывает следующий необыкновенный случай.

Я стоял на сцене во фраке и со складным цилиндром в руке, от волнения ежесекундно складывая и раскрывая его. Оркестр играл увертюру к „Шехеразаде“. Увертюра длинная — вся первая часть симфонии. Только в конце ее артисты занимают свои места на сцене. Я разговаривал с кем-то, тоже одетым не по-восточному. Бутафоры раскладывали подушки, приносили кальяны. Вдруг поднялся занавес — кто-то нечаянно подал сигнал. Я посмотрел в зрительный зал и медленно во фраке пошел через сцену, через гарем, сказать рабочему, чтобы опустили занавес. Я шел медленно потому, что в зале никого не было. И перед таким-то залом Дягилев хотел показать премьеру моего балета!»*[257]

Вполне вероятно, что Дягилев мог вредить Фокину за нелицеприятные слова о Нижинском. Во всяком случае, после оскорбления, нанесенного Фокиным Дягилеву, даже о видимости соблюдения приличий не могло быть и речи. Труппа разделилась на два лагеря, поддерживающие Фокина и Нижинского. Дело осложнялось еще и тем, что со времени гастролей в Монте-Карло Фокин перестал разговаривать со своим старым другом, режиссером Григорьевым. Мягкий по натуре, Нижинский хотел по-доброму расстаться с человеком, создавшим для него так много великих ролей, но «нашептывающие языки могут отравить правду… к тому же юность тщеславна; а гнев на того, кого мы любим, способен причинить рассудку такие же разрушения, как и безумие».

«Во время представления за кулисами и в антракте за занавесом, — пишет Фокин, — кипело восстание. Одни артисты, сторонники Нижинского, утверждали, будто я оскорбил директора и всю труппу; другие, вставшие на мою сторону, говорили об интригах. Я слышал слова „не допустим…“. Как я потом узнал, мне собирались вручить цветы и подарок, так как это был последний день моей многолетней работы с труппой. Часть труппы протестовала против подарков. Позже выяснилось, что это Нижинский запретил дарить мне что-либо**[258].