Бронислава стояла рядом с братом. Элеонора сидела в первом ряду. Ромола поспешила за сцену после первой части, где нашла чуть не плачущих танцоров. Коридор, ведущий к артистическим уборным, и выход на сцену в Театре Елисейских полей находятся слева, сзади сцены. За кулисами стояла такая огромная толпа взволнованных русских (в театре присутствовали не только танцоры, но и певцы, так как программа заканчивалась «Князем Игорем»), что она не смогла протиснуться сквозь толпу и добраться до своего места. Григорьев и Кремнев тщетно пытались уговорить людей разойтись. За задником стояла такая же огромная масса народа, через которую Василию пришлось пробивать дорогу для Нижинского. Он был в репетиционном костюме, еще не одетый и не загримированный для «Призрака розы». «Лицо его было белым, как его крепдешиновая рубашка. Он отбивал ритм обоими кулаками, крича: „Раз, два, три“. Музыку невозможно было расслышать… Лицо его подергивалось от волнения. Мне было его жаль…»

«Dans I’adversite de nos meilleurs amis, — писал Ларошфуко, — nous trouvons toujours quelque chose qui ne nous deplait pas»[314]. Некоторые из самых горячих почитателей Стравинского и Нижинского, такие, как Валентина Гросс, наслаждались сражением. Это был новый опыт, дающий пищу для разговоров. Даже Дягилев, наверное, отчасти сознавал, что скандал имел свою ценность. Но Дягилев и Стравинский могли искать утешения в общении с друзьями, Нижинский же должен был переодеваться, гримироваться и танцевать в «Призраке розы» сразу же после случившегося. А кордебалет должен был готовиться к «Князю Игорю». Между прочим, эту программу трудно назвать хорошо спланированной.

Это была годовщина «Послеполуденного отдыха фавна», и дата намеренно выбрана суеверным Дягилевым. Размышляя о приеме, оказанном его третьему балету, Вацлав, наверное, удивлялся: неужели равнодушие — единственная альтернатива скандалу?

«После „представления“, — вспоминал Стравинский, — мы были взволнованы, рассержены, возмущены и… счастливы. Я пошел с Дягилевым и Нижинским в ресторан. Не плакали и не декламировали Пушкина в Булонском лесу, как гласит легенда*[315]. Единственным комментарием Дягилева стали слова: „Именно то, что я хотел“. Он даже казался довольным. Никто так быстро, как он, не понимал ценности рекламы, и сразу же уловил положительную сторону происшедшего. Вполне допускаю, что он предвидел возможность подобного скандала уже несколько месяцев назад, когда я впервые исполнил ему партитуру в номере в восточной части „Гранд-отеля“ в Венеции».