Теперь Нижинский рисовал с молниеносной скоростью, так что полы его кабинета и других комнат были засыпаны рисунками. Он уже не рисовал портретов или декораций, но странные глаза в красных и черных тонах. «Что это за маски?» — спросила Ромола. «Лица солдат. Война!»

Затем он принялся излагать свои мысли в дневнике, который не показывал Ромоле.

Однажды Ромола вошла на кухню и увидела там трех слуг, сидящих за столом. При ее появлении они внезапно прекратили разговор и как-то странно посмотрели на нее. «Что случилось?» — спросила она, и молодой человек, истопник, произнес: «Мадам, простите, возможно, я ошибаюсь. Мы любим вас обоих. Помните, я рассказывал вам, что дома, в Сильс-Марии, еще ребенком, я выполнял поручения господина Ницше? Я носил его рюкзак, когда он ходил в Альпы работать. Мадам, прежде чем он заболел и его увезли, он выглядел и вел себя в точности как месье Нижинский сейчас. Пожалуйста, простите меня». — «Что вы имеете в виду?» — воскликнула Ромола, и Кати, прачка, взволнованно сказала: «Месье Нижинский ходит по деревне с большим золотым крестом на шее, останавливает всех встречных на улице, спрашивает, были ли они на мессе, и посылает их в церковь. Он только что говорил со мной». Ромола бросилась в деревню и увидела Вацлава, останавливающего прохожих.

«Я схватила его за руки, — пишет Ромола, — увидев меня, он смутился. „Что ты делаешь? Что за новые глупости? Вацлав, прекрати подражать этому старому безумцу Толстому. Ты выставляешь себя на посмешище“. Он выглядел печальным, как наказанный ребенок. „Но, Фамка, я не делал ничего дурного. Я просто спрашивал, ходили ли они в церковь“. „А это что?“ — Я указала на большой золотой флорентийский крест Киры. „Ну, если тебе не нравится… — Он снял его и продолжал: — Весь мир подражает мне, глупые женщины копируют мои балетные костюмы, делают глаза раскосыми, модными становятся высокие скулы, только потому, что природа наделила меня ими. Почему я не могу научить людей чему-нибудь полезному, научить помнить Бога? Почему, раз уж мне довелось определять моду, я не могу установить моду на поиски истины?“»

Ромола почувствовала логику в его словах, но видела, что свои идеи на практике он осуществляет чрезвычайно странным образом.

Возвращаясь с еще одной прогулки, Вацлав, снова надевший крест, стал править санями с такой скоростью, что они перевернулись, и Ромола с Кирой упали в снег. Ромола рассердилась и вернулась домой с ребенком пешком.

«Конечно, он опередил нас. Когда я вошла в дом, служанка, обожавшая Вацлава, сказала: „Мадам, мне кажется, месье Нижинский болен или пьян, он ведет себя весьма странно. У него хриплый голос и мутные глаза. Я боюсь“. — „Не говори глупостей, Мари. Ты же знаешь, он никогда не пьет. Просто у художников бывают определенные настроения. Однако позвони врачу и пригласи его к Кире, а ее немедленно уложи в постель“. Я вошла в спальню. Вацлав лежал на кровати одетый с крестом на груди. Глаза его были закрыты, казалось, он спит. Я было повернулась к двери, но вдруг заметила, что по его лицу текут слезы. „Vatza, qu’est-ce que tu as? Vatza, ne sois pas fache“[381]. — „Ничего, дай мне поспать — ужасно болит голова“. В последнее время его часто мучили головные боли».